Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 59
– А развязывать уже поздно.
Рат делает ход. Отдаёт качество, меняет ладью за слона и пешку. По голой арифметике обмен плох.
– Вот ваша половина, – говорит он. – Бернер не работал один и, вероятно, не на ту же контору, что ваш русский голос. Две западные службы наступают друг другу на пятки. Одна охотится за нашей линией в Бонне. Другая следит за первой и ищет утечку на Востоке. Если у вас внутри образовалась дыра, сведения могут уходить сразу обеим конторам – просто за разные деньги.
– Почему вы уверены, что контор все‑таки две?
– Потому что одна группа Бернера не охраняла. Она вела его так же, как мы.
– Кто?
– Это будет моя вторая половина для будущего обмена.
Он улыбается. Не слишком широко, просто признаёт, что обмен информацией состоялся.
Он берёт стопку, оставленную Хильдой, и решительно выливает водку в мой остывший чай. Не предлагает мне пить – просто освобождает стопку и ставит вверх дном.
– А касса? – спрашиваю я.
– Касса – способ сделать так, чтобы у договора появился ещё один день. Иногда день стоит дешевле депутата. Иногда дороже.
– И вы не знаете, покупаете голос или чужую слабость? – становится интересно мне.
– Я знаю. Просто вам пока не скажу, – просто объясняет мне Рат.
Мы возвращаемся к доске доигрывать партию.
Его пешка стоит в двух полях от превращения. Мои ладьи могут её остановить, но тогда конь входит с шахом. Я трачу почти десять минут, нахожу повторение ходов и заставляю Рата выбирать между ничьей и позицией, где проигрывают оба – сначала фигуры, потом время.
Он трижды повторяет положение и останавливает часы.
– Ничья, – говорю я.
– Отложенная победа, – возражает он.
– Чья? – искренне не понимаю я.
– Поэтому и отложенная, что еще неизвестно, – Рат снова невозмутим.
Рат переписывает позицию на оборот счёта за чай. Почерк у него мелкий, неровный, две фигуры он обозначает не международными буквами, а собственными значками.
– Доиграем? – говорит он.
– Если останутся фигуры, – не спорю я.
– Фигуры всегда находятся. Труднее со столом, – убежден майор.
Он складывает счёт и убирает во внутренний карман.
– Что вы сейчас хотите от меня, майор? – решаюсь я на прямой вопрос.
– Пока – чтобы вы сразу не гоняли следующего Бернера через весь парк. Прежде посмотрите, кто ждёт его за воротами.
– И за соседним столом рядом, – теперь я понимаю, откуда у Рата информация о разговоре Аникина с Бернером. – Но Аникин приманкой не будет.
– Уже не будет. Вы его засветили, мы закрыли подход. Но если ваша дыра как‑то коснётся торговой линии или боннских бумаг, я хочу узнать такое раньше Лоренца.
– Раньше Лоренца? – переспрашиваю я. – Не Кранца?
– Лоренц умеет держать дело. Кранц умеет держать фотографию рядом с начальством. Это немного разные способности, – точно объясняет Рат разницу между ними всего двумя фразами.
– Как с вами связаться?
– Через Министерство. Спросите майора Рата по вопросу шахматного турнира.
– Очень конспиративно, – усмехаюсь я.
– Конспирация нужна людям, у которых нет служебного телефона. У меня он есть, – усмехается в ответ Рат.
Мы поднимаемся. Рат надевает плащ, оставляет Хильде деньги за весь стол и добавляет монету в жестяную коробку детской секции. Хильда пересчитывает, одну монету возвращает.
– Это за два чая лишнее.
– За испорченный русский чай.
– Сам испортил, сам и пей, – не соглашается официантка.
Она бросает монету в уже перевёрнутую стопку. Рат вытряхивает её в жестяную коробку детской секции и возвращает стопку на поднос.
У двери он задерживается, поворачивается ко мне.
– Завтра у Маргариты Тихоновны будут гости, – говорит он.
– Ваша служба читает меню на ужин в квартирах советских специалистов? – интересно мне.
– Меню в советской колонии знают раньше шифротелеграмм. Я слышал, там будет интересная партия в скат.
– Вы придёте?
– Нет. Внешняя разведка плохо смотрится в гостиной рядом с внешней торговлей. Люди начинают путать вывески.
Он застёгивает плащ.
– И ещё, Андрей Николаевич. Если Нимцовича всё‑таки принесут, сначала посмотрите, из чьего он портфеля.
– Вы что‑то знаете про книгу? – теперь Рат меня заинтересовал.
– Знаю, что Бернер уехал без книги.
«Значит, люди Рата незаметно проверили его вещи или приказали провести серьезный осмотр багажа на границе», – догадываюсь я.
На этом он уходит. Не к служебной машине, просто уходит пешком, под снова начавшийся мелкий дождь. У первого перекрёстка его окликает мужчина с футляром виолончели, Рат останавливается, пожимает руку, выслушивает, достаёт записную книжку. Через минуту к ним присоединяется одна из хористок. Майор знает здесь всех или умеет за несколько секунд создать такое впечатление.
«Люди идут к нему сами. Рат реально решает проблемы», – понимаю я.
«За время беседы Рат не сказал мне ничего особо нужного в нашем расследовании. Правда, и я тоже не добавил почти ничего к тому, что он и так знает от Лоренца», – считаю я обменянную информацию и признаю ничью.
Уже на остановке я снова возвращаюсь к нашей позиции: ладья, конь, пешка на шестой. Рат ушёл, но ход остался всё ещё за ним.
Я сажусь на трамвай у вокзала, но Пипера не вижу. Это может означать, что наружку сняли, сменили или наконец одели по погоде во что‑то более теплое.
На сиденье напротив женщина держит горшок с рассадой, завёрнутый в утреннюю газету. Из‑под мокрой земли выглядывает половина объявления: «…без рыбок. Стекло целое». Женщина замечает мой взгляд и поправляет бумагу.
– Помидоры, – объясняет она. – Ранние.
– Хороший сорт? – считаю нужным спросить я.
– Если соседка не наврала, – она сама еще не уверена.
Женщина выходит через две остановки, прижимая к груди будущие помидоры и наш сигнал западной сети.
В пансионе фрау Кемпе требует оставить мокрые ботинки на коврике и сообщает, что завтра завтрак на четверть часа раньше, потому что придёт трубочист. На конторке лежит вечерняя почта, в столовой кто‑то слушает футбол. Обычный немецкий гостевой дом готовится к обычному четвергу.
У себя я раскладываю на столе газету. На первой странице спорят о восточных договорах. На последней Клаус Биндер сообщает людям, пославшим его убивать, что все еще жив и ждёт нового приказа.
Между первой и последней страницами помещается целый день: контактор, пустое место для Нимцовича, боннская касса, старик Эмиль, которому нужен только один пропуск на поезд до Гамбурга.
И два новых листа в моём деле, оба без номера. Чужой человек в пиперовском пальто, которому я подарил вчерашний вечер. И завтрашний немец, которому всегда хватает тридцати двух карт.
Потом я складываю газету объявлением внутрь и ставлю будильник на семь. До вечера у Маргариты Тихоновны остаётся обычный четверг с заводской сменой, трубочистом и несколькими десятками служебных бумаг. Только после него я сяду за карточный стол напротив человека, чей русский голос, возможно, отправил Биндера на убийство.
Глава 4
В четверг утром Одинцов заходит в кабинет и кладёт на край моего стола в представительстве записку Маргариты Тихоновны, потом остаётся рядом, пока я читаю. Листок вырван из клетчатого блокнота, которым она обычно записывает расходы на дом. На обороте проступают две перевёрнутые суммы и слово «дрожжи». На лицевой стороне указана половина восьмого и дважды подчёркнуто, что опаздывать нельзя.
– Раньше она всё равно никого за стол не посадит, – объясняет Одинцов. – До семи у неё духовка занята. Позже уже сам Генрих Оттович начнёт смотреть на часы.
– Генрих Оттович тоже будет? – немного притворно удивляюсь я хорошо известному мне факту, что Вайс будет ждать именно меня.
– Ради вас и будет. После воскресенья два раза спрашивал, играете ли вы. Хочет проверить, так же хорошо вы считаете карты, как хоккейные матчи, – явно заманивает меня небольшой лестью Одинцов.