Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 57
– Он рассчитывал, что Аникин будет пересказывать содержание шифротелеграмм? – я не удивлен.
– Не сразу. Сначала шахматы, журнал, редкая книга, поездка в Лейпциг, свободная машина. Потом разговор о том, что начальство не ценит талант. Ещё позже – первый безобидный вопрос, например, почему вчера задержался служебный курьер? Вербовка редко начинается с прямого предательства. Обычно она начинается с человека, который откуда‑то знает и помнит, что вы любите Нимцовича.
– Что Бернер хотел узнать сейчас?
– Бернер подошёл к Аникину не ради ваших телеграмм, – продолжает он. – Ему требовалось понять, что известно Москве о положении в Бонне. И что она собирается делать по такому поводу.
– В газетах это положение обсуждают каждый день.
– Газеты пока обсуждают большинство. В кабинетах уже считают будущее голосование.
Он не называет дату, но я знаю её и без него. Двадцать седьмого апреля Райнеру Барцелю понадобятся двести сорок девять голосов, а он получит только двести сорок семь. В моей первой жизни это знание умещалось в число, рядом с которым стояли фамилии Брандта и Шееля. Число казалось твёрдым, почти природным, словно двух голосов не хватило само собой.
Сейчас до голосования остаётся восемь дней. Предложение о вотуме ещё не внесено. В соседнем зале старый железнодорожник спорит по поводу ложки, а сидящий напротив меня майор уже знает, сколько человеческих решений отделяет один кабинет канцлера от другого.
– Барцель уверен, что большинство у него есть, – говорит Рат. – Если он прав, правительство не переживёт следующую неделю. Восточные договоры могут не пережить правительство.
– А ваша западная почта связана с голосованием?
– Связана с людьми, которым задают нужные вопросы о голосовании.
– Это разве не одно и то же? – не понимаю я.
– Пока нет.
Я смотрю на крайнюю пешку, которую он двинул несколько ходов назад. Теперь перед слоном открылась диагональ к моему королю.
– Бернер искал фамилии?
– Он искал признаки. Хотел понять, где мы ждём удара и какие сведения уже ушли в Москву. После его встречи с вашим шифровальщиком наблюдение появилось возле человека, через которого проходят дорожные документы.
– Для ваших людей в Бонне?
Рат берёт стакан с минералкой, но не пьёт.
– Не торопитесь так сильно. Я сказал только о документах, – тут же останавливает он меня.
– Вы сами сказали, что речь идёт о следующей неделе.
– Именно поэтому ошибка сейчас обойдётся дороже задержки.
Он ставит стакан обратно. На стекле остаются четыре ровных следа от пальцев.
«Прямо идеальные отпечатки для работы», – вспоминаю я посещение МГБ.
– Одних убеждает политика, – говорю я. – Других долг, услуга или страх. Когда большинство непрочно, всегда найдётся человек, который попытается выяснить цену отдельного голоса. Ведь она очень значительно вырастает перед голосованием.
Я говорю о том, что сам хорошо знаю. Еще меня самого очень интересует голосование в бундестаге. И те два голоса, которых не хватило Барцелю.
Рат переводит взгляд с доски на меня. Впервые за весь разговор в нём нет готового ответа.
– Вы инженер, Андрей Николаевич. Откуда такой интерес к парламентским расходам? – спрашивает он.
– Люди, машины и документы, о которых вы рассказываете, сами себя не оплачивают, – мне есть, что ему ответить.
– Разумное инженерное правило, – не спорит Рат.
– Деньги?
– Я не называл денег, – улыбается он.
– Поэтому я и спрашиваю.
– А я поэтому не отвечаю.
Он произносит эти слова без улыбки, ничего не подтверждая, но и не пытаясь превратить мой вопрос в нелепость. Этого достаточно, чтобы подозрение осталось.
Я помню итог голосования, газетные фотографии и выражение лица Барцеля. Помню поздние разговоры о том, что два недостающих голоса могли иметь цену, но уже не различаю, где в тех разговорах кончались догадки и начинались факты. Возможно, какая‑то ясность появилась через двадцать лет, уже после исчезновения страны, в которой мы сейчас сидим, когда открылись архивы и заговорили люди, прежде хранившие молчание. Здесь деньги пока существуют только в моём вопросе, на который Рат отказался отвечать.
– Москва знает? – спрашиваю я.
– Москва предупреждена, что договоры под угрозой. Подробности нашей работы вашему представительству не передавали.
– Даже Гурьеву?
– И вашему полковнику тоже. Представительство получило сведения, которые касаются безопасности советской связи.
– Я ведь тоже поучаствовал в безопасности этой связи, – напоминаю я Рату про Аникина.
– Вы пока задаёте слишком много вопросов, – недовольно замечает Рат.
За стеной внезапно грохочет доска. По полу катятся фигуры, одна ударяется в дверь комнаты. Отто кричит, что король исчез до окончания партии. Эмиль объявляет победу ввиду отсутствия противника. Рат поднимается и открывает дверь.
Белая ладья лежит под батареей, две пешки закатились к детскому столу, конь остановился возле ножки стула. Отто стоит на коленях и шарит под столом, слуховой аппарат тонко свистит. Эмиль держит в руке обоих королей и на этом основании считает себя владельцем положения.
Рат собирает фигуры вместе со всеми, находит ладью и восстанавливает позицию по записям. Даже спорную пешку возвращает на пятое поле.
– Она была на четвёртом, – говорит Эмиль.
– Тогда ты проиграл ход назад.
Эмиль смотрит на доску и переставляет пешку туда, куда указал Рат.
– Я только проверял тебя, – бормочет он. – Сам помню.
В дверях появляется молодая женщина в медицинском халате, надетом под расстёгнутое пальто.
– Дедушка, аптека закрывается через двадцать минут.
Отто делает вид, что не слышит. Аппарат при этом перестаёт свистеть.
– Лекарство, – повторяет она, наклоняясь к самому уху.
– Я сейчас выигрываю.
– Вчера ты тоже выигрывал до закрытия аптеки.
Она снимает с вешалки его шарф. Эмиль помогает Отто надеть пальто, незаметно кладёт спорную пешку ему в карман и объясняет, что без неё продолжать всё равно невозможно. Отто обнаруживает пешку уже в дверях и уходит, обвиняя сразу внучку, Эмиля и аптекарей в мошенничестве.
Внучка благодарит всех, хотя никто не сделал ничего особенно полезного, потом уводит его по коридору мимо расходящихся хористок.
Эмиль остаётся возле Рата. Фуражку он снял и держит обеими руками, разглаживая большим пальцем потёртый околыш.
– Мартин, в газетах опять пишут про договоры. Если в Бонне сменится правительство, поездки к родственникам так и не разрешат?
Рат не отвечает сразу. В комнате для разбора он оставлял недосказанные слова без малейшего затруднения. Здесь молчание даётся ему труднее.
– Не знаю, Эмиль, – качает он головой.
– Ты обычно все знаешь, – напоминает железнодорожник.
– Не на этот раз, Эмиль.
Эмиль кивает, надевает фуражку и возвращается к своему остывшему кофе.
– Его брат живёт под Гамбургом, – говорит Рат, когда мы остаёмся вдвоём. – Они не виделись с шестьдесят первого года. Для него восточная политика измеряется одним разрешением сесть в поезд. Встретиться с братом, может последний раз в жизни.
В переднем зале женщины расходятся, на ходу завязывая платки и продолжая последнюю строку каждая в удобной для себя тональности.
У столов становится свободнее. Пока отец застёгивает сыну пальто, мальчик прячет деревянного ферзя в карман и уверяет, что обязательно вернёт его завтра. Фигуру приходится положить на место, чему он подчиняется с нескрываемым сожалением.
Рат смотрит вслед Эмилю.
– Я не могу обещать ему поездку. Но пока восточная политика Бонна продолжается, разговор о таких разрешениях тоже продолжается.
Он не говорит, чем именно покупается подобное время. После нашего разговора слово приобретает не слишком неприятную точность.
Хильда ставит перед ним еще одну рюмку на стол.
– От Эмиля. Он проспорил.
– Не проспорил, – кричит Эмиль от стойки. – Отто неправильно услышал условие.