Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 48

— В субботу утром. Женщина. Назвала цех, должность и табельный номер. Поэтому ей и поверили.

«Значит, чемоданом и поездом дело не ограничивалось. Исчезновение Клауса заранее прикрыли на заводе, причём человек на телефоне знал его служебные данные. Ещё одна чужая рука, до которой мы пока не дотянулись», — понимаю я.

Она убирает карточку под пресс, дальше разговор заканчивается.

К техблоку я иду не сразу. Сперва возвращаюсь к панели, спорю с Берендтом о сечении заземляющей полосы, отправляю Диму за ведомостью и только после второго гудка, когда цеха выпускают людей на обед, сворачиваю к ветке.

Заводской двор меняется. Тележки с термосами катят к столовой, у стены литейки рабочие едят прямо на солнце, подложив под себя газеты. Один черпает картофельный суп из эмалированного судка, другой режет хлеб и лук перочинным ножом, спорят они о вчерашнем футболе так, словно обед у них одинаковый. Две девушки делят яблоко, а ученик-маляр наконец слезает с лестницы весь красный от полотнища и очень важный, точно лично украсил республику. Маневровый паровоз толкает к складам три платформы. Между колёсами и кирпичными корпусами проходит короткая дрожь.

Опиц днём сидит у ворот ремонтного двора и чистит картошку в жестяную миску. Увидев меня, поднимает нож.

— В старый блок?

— Проверить ввод.

— Там пять лет нечего проверять.

— Поэтому и послали инженера.

Опиц думает и соглашается, мои слова полностью объясняют устройство этого странного мира.

— После обеда полиция придёт, — сообщает он. — Из-за велосипеда. Я им сказал, если найдут мой, пусть тоже вернут. У меня в сорок пятом русский ефрейтор забрал.

— Может ещё едет куда-то.

— Тогда втулки пора смазать.

Он снова занимается картошкой, старательно вырезая глазки.

Я огибаю склад, дожидаюсь, пока платформа закроет меня от двора, стучу в малую дверь, два коротких, пауза, один.

Клаус отпирает почти сразу, явно стоял у двери и смотрел в щель.

Дневной свет проникает через верхние окна и делает его убежище беднее, чем ночью. Видны пыль на банках, потёки на кирпиче, серый брезент, смятая постель. За три дня заключения Биндер оброс тёмной щетиной и научился двигаться совсем бесшумно. На ящике перед ним лежит разобранный выключатель, рядом — винты, выстроенные по размеру.

— Ты пришёл днём, — говорит он.

— Велосипед тоже пришел утром, — вздохнув, отвечаю я.

Он меня не понимает, поэтому я называю номер рамы велосипеда.

Клаус медленно садится на ящик.

— Я думал, его списали, — обескураженно говорит он.

— Его списали с транспорта, не из самой бухгалтерии. Карточка лежит у фрау Леман. Против номера — твоё имя. Поэтому без четверти три сюда войдёт Лоренц. Гауптман МГБ.

Биндер смотрит на дверь, потом на свой фибровый чемоданчик. Страх возвращается не сразу, сперва он всё рассчитывает, инженер до конца, только тогда лицо становится серым.

— Куда? — спрашивает он меня о новом месте. — Или пора сдаваться?

Сдаваться ему еще рано, пока мне он нужен не выпотрошенный Штази, которым расскажет гораздо больше, чем мне. Поэтому придется придумать новое место для укрытия и помочь ему туда перебраться. Пока он не перегорел совсем настолько, что уже будет рад сдаться первому попавшемуся полицейскому.

— Ты говорил о кабельной камере в Йоханнштадте. Под новой прачечной, — напоминаю я ему.

— Я только упомянул её, — сомневается Биндер.

— Теперь вспоминай подробно.

Он проводит ладонью по щетине.

— Девятый строительный квартал, ближе к набережной. «Заксенверк» ставил там распределительный шкаф. Дом готов, прачечная нет, не пришли давно заказанные двигатели из Лейпцига, поэтому ввод не приняли. Под ней сухая камера, два кабельных выхода и служебный люк со двора. Ключ трёхгранный, обычный. У меня такой есть, конечно.

— Обход?

— Один сторож на весь участок. Но с собакой. После шести ходит вдоль штабелей, потом греется в будке.

— Вода?

— Колонка у третьего блока.

— Люди?

— Монтажники днём. Ночью — никого.

Место явно хуже техблока, рядом строители, сторож, жильцы. И лучше в другом, с Биндером его не связывает ни одна карточка, а я во второй половине дня как раз еду принимать там кабельные вводы.

— Выйдешь в тринадцать пятьдесят через дыру у ветки, за штабелем шпал. Роба, вот эта, с собой инструментальная сумка, — я кладу на ящик припасенные робу и сумку.

— Сначала выходишь вдоль железной дороги, потом трамваем от Штрелена. В шестнадцать десять встречаемся у закрытого киоска напротив стройки. Увидишь меня с кем-нибудь — просто проходишь мимо.

— А если тебя не будет? — возникает правильный вопрос у Клауса.

— Ждёшь десять минут и идёшь в камеру один.

Он кивает и тянется к чемоданчику.

— Его оставь. Он привлекает внимание, особенно когда ты в рабочей робе, — напоминаю я.

— Там нужные бумаги и еще много чего, — возражает Биндер.

— Бумаги — в сумку и все важное тоже. Чемодан знают люди с поезда. Если понесёшь его через город, можно сразу надеть табличку с фамилией.

Биндер опускается на колени, открывает замки. В чемодане оказывается меньше жизни, чем полагается человеку его лет: две рубашки, бритва, пачка документов, носки, завёрнутые вокруг стеклянной банки. Пока он перекладывает вещи, из бумажника выпадает фотография в картонной рамке. На снимке стоят двое мужчин, женщина и две девочки в одинаковых белых гольфах. Клаус задерживает фотографию в руке.

— Брат?

— Вернер. Это Эльза, его жена. Девочки — Габи и маленькая Рут, — рассказывает он мне о том, что важно для него.

Он убирает снимок во внутренний карман, документы перекладывает в холщовую сумку. Рубашки, бритва и остатки еды помещаются между инструментами.

— Повязку сними. Сверху надень рабочую перчатку. Хромать не вздумай, — говорю ему я короткими фразами.

— Я не хромаю.

— Сегодня никто не хромает, не оглядывается и не торопится, — еще раз объясняю я.

Он смотрит на приготовленную синюю робу.

— Ты говоришь так, словно это просто, — спорит он.

— Если бы было просто, я бы не пришёл.

Мы замолкаем. За стеной паровоз снова берёт сцепку, удар проходит по рельсам и отзывается в полу. Клаус застёгивает робу, натягивает кепку. С щетиной, в очках без одной дужки и с сумкой он становится похож на любого заводского электрика, задержавшегося с обеда. Только глаза остаются слишком внимательными ко всему вокруг.

У двери он останавливает меня.

— Завтра встреча в парке.

— Не будет парка, — отказываю я ему.

— Они подали вызов. Если я не приду…

— Сначала доживи до вечера. Потом решим, что отвечать.

Я выхожу. Клаус запирает за мной дверь своим ключом.

До тринадцати пятидесяти я стою у панели вместе с Берендтом и смотрю на приборы. Дима переписывает показания, высунув кончик языка. В открытом окне виден кусок ветки и верх штабеля шпал.

В тринадцать пятьдесят два маневровый тянет пустые платформы. За ними, между рельсами, на секунду показывается рабочий в синей робе с холщовой сумкой. Он идёт к дальнему складу, не быстро и не медленно. У штабеля исчезает, никто не кричит ему вслед.

— Триста восемьдесят, — говорит Дима.

— Пиши.

В четырнадцать сорок к административному корпусу подъезжает чёрная «ЭМВ». Первым выходит Шульц, с папкой, в штатском плаще, который по-прежнему широк ему в плечах. Лоренц задерживается у машины и оглядывает двор. От панели до него метров сто, он видит меня.

Я сразу здороваюсь издали поднятием руки.

Лоренц приподнимает два пальца к полям шляпы. Не выказывает ни удивления, ни вопроса. Он просто отмечает — Соболев уже здесь.

Через пять минут наш грузовичок выезжает в Йоханнштадт. В кузове лежат кабельные муфты, катушка провода и Дима, которому поручили не дать приборам разбиться. Я сижу в кабине рядом с Берендтом. У ворот навстречу идёт Блюме со связкой ключей, за ним — Шульц и Лоренц. Опиц семенит последним, на ходу объясняя что-то про русского ефрейтора и втулки.