Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 49

Лоренц провожает грузовик глазами, до старого техблока ему остаётся три минуты.

Йоханнштадт строится с торопливостью города, решившего за одно лето наверстать годы, проведённые кирпичной пустыней. Над кварталами ходят стрелы кранов, панели стоят рядами, как страницы ещё не собранной книги. Между новыми домами торчат старые стены — с обоями на высоте третьего этажа и печными трубами, выходящими в небо. Такие же панели этой самой весной поднимаются у нас в Чертанове.

Через полвека эти дома назовут безликими, но так скажут люди, никогда не жившие вдевятером при одной кухне и не видевшие чужих обоев на уцелевшей стене вместо своего дома. В заселённом блоке женщины вывешивают бельё на балконах без перил, внизу дети катают по доске подшипник и уверяют друг друга, что это настоящий поезд.

В подвале пятого дома кабель заведён правильно, а вот фазировка перепутана. Мы с Берендтом находим ошибку, Дима трижды сбегает за нужным ключом и всякий раз приносит не тот. К четырём всё исправлено.

— Завтра дадим напряжение, — говорит Берендт.

— Сначала измерю землю, — отвечаю я.

— Мы уже измеряли, — спорит он.

— Поэтому я измерю ещё раз. Отсюда пойду в пансион, устал сегодня.

Он пожимает плечами. Спорить с советским инженером о повторном измерении дольше, чем позволить ему остаться. Берендт забирает Диму и уезжает, грузовичок подпрыгивает на выбоине, из кузова доносится звон, Дима высовывается проверить приборы.

Я спускаюсь в подвал, действительно измеряю сопротивление, записываю цифру и выхожу с другого конца дома.

Клаус ждёт за закрытым киоском. Робу он застегнул до горла, кепку надвинул низко. Холщовая сумка стоит между ног. Рядом мальчик лет семи продаёт с ящика обломки кирпича, выдавая красные за говядину, а белые — за масло. Биндер уже купил у него полкирпича и держит в ладони.

— Ты опоздал на четыре минуты, — говорит он.

— Поставщик масла задержал.

Мальчик протягивает ко мне руку.

— Два пфеннига.

— За что?

— Вы вместе. Значит, едите вместе.

Я плачу, не споря, Биндер кладёт кирпич обратно на ящик.

— Не понравилось?

— Доктор запретил жирное.

Мальчик принимает возврат без обиды и зовёт следующего прохожего.

До камеры остаётся три квартал, вскоре мы проходим один.

У почтового отделения Клаус останавливается.

— Мне надо позвонить, — сейчас он становится настойчив.

— Нет, — отказываю я.

— Брату.

— Тем более.

— Его жена одна с детьми. Если они искали меня на заводе, к ней тоже придут, — пытается разжалобить меня.

— Уже пришли, скорее всего. Поэтому её телефон могут слушать, — отвечаю сразу же.

— Я скажу одну фразу.

— Твой голос и будет той самой фразой, — сразу же говорю я. — Больше им ничего не надо.

Он поднимает на меня глаза. За последние дни постоянный страх многое из него вынул — суетливость, угодливость, привычку объясняться. Осталось упрямство, которого раньше я не замечал.

— Тогда дальше я не пойду.

— Клаус…

— Ты вынес меня из поезда, запер в складе, теперь переносишь в другой ящик. Я всё понимаю. Но Эльза не знает, жив я или лежу в Эльбе. Вернер уехал в Карл-Маркс-Штадт, она с девочками одна. Только одну фразу.

Я соглашаюсь, понимая, что делаю хуже. Но упрямство Биндера не пройдет просто так. Если я не дам ему позвонить сейчас, он выберется один из подвала и много до чего договорится точно уже сам.

Немного думаю и решаю все же рискнуть. Время что-то сильно запрещать тому же Биндеру для меня явно проходит.

«Пусть даст весточку всему миру при мне, я не дам затянуться разговору», — решаю я и мы идем на почту.

У окошка выдают посылки. Женщина перевязывает бечёвкой картонную коробку с тортом, старик заполняет денежный перевод, прижав бланк к стене, а две школьницы покупают одну марку и никак не могут решить, кто её будет лизать. В телефонной кабине говорит полная дама в шляпке, судя по тону, от её разговора зависит судьба воскресного гуся. Пахнет сургучом, мокрой бечёвкой и чернилами, почта единственная из всех контор пахнет одинаково при любом строе и в любом веке.

— Одна фраза, — говорю я. — Без имени, без места, без вопросов. Скажешь, что ремонт затянулся и письмо будет позже. Потом кладёшь трубку.

Клаус кивает.

Дама освобождает кабину, оставив после себя запах пудры и горячего провода. Биндер набирает номер, я стою рядом, заслоняя стекло спиной. В трубке щёлкает, долго гудит, но отвечают быстро.

— Да? — произносит детский голос.

Клаус закрывает глаза.

— Габи…

— Дядя Клаус! Мама, это дядя Клаус!

Он не назвал себя, даже не успел.

В трубке гремят шаги, девочка что-то кричит вдали. Потом женщина срывает трубку.

— Клаус? Господи, Клаус, где ты? Здесь были двое, они сказали, что на заводе авария, что ты…

— Эльза, я жив. Слушай меня. Вернеру скажи…

Я быстро нажимаю на рычаг.

Связь обрывается. Клаус ещё секунду держит трубку у уха, слушая пустоту, потом медленно вешает.

Женщина с коробкой уже ждёт снаружи и смотрит на нас неодобрительно, её торт опаздывает из-за чужой семейной драмы.

Мы выходим на улицу.

— Она сама назвала меня, — говорит Биндер.

— Потому что узнала голос. Именно об этом я говорил.

— Они сказали ей про аварию.

— А теперь знают, что аварии не было.

— Зато она знает, что я жив.

Я хочу ответить и не нахожу слов, которые не звучали бы как приказ вещи оставаться на месте.

— Вы бы не позвонили? — спрашивает он.

Я вспоминаю свою старую кухню, телефон в четырёх метрах и людей, которым давно уже некому было звонить.

— Не знаю.

Мой ответ удивляет его больше, чем возможный выговор.

Мы доходим до перекрёстка. Клаус всё ещё идёт рядом, но теперь между нами лежит его голос, оставшийся в чужой трубке.

— Есть ответное объявление, — вдруг говорит он.

— Какое ещё объявление? — не сразу понимаю я, занятый своими мыслями.

— К аквариуму. Резервный порядок. Если вызов получен, но встреча засвечена, связник подаёт ответ: «Куплю аквариум на шестьдесят литров. Только без рыбок. Стекло целое». Это значит — жив, материал при мне, к месту не подходить, повторить вызов через неделю.

Я останавливаюсь.

«Вот и пошла дополнительная информация. Сколько еще ее осталось у Биндера, даже не представляю».

— В субботу ты об этом не сказал.

— В субботу ты решил, что покойник будет молчать. Я думаю, так лучше получится.

— Так и было лучше.

— До телефона было.

Он говорит все такое без оправдания, очень сухо, по существу.

На часах у булочной двадцать пять минут шестого. Приём объявлений в районной конторе «Зэксише цайтунг» заканчивается в шесть. Я уже изучил работу по приему объявлений от населения. До неё — четыре остановки трамваем.

— Идём, — говорю я.

Трамвай приходит набитый. Рабочие возвращаются со смены, у дверей стоят две корзины с рассадой, над головами едет свёрнутый ковёр, который при каждом торможении бьёт хозяина по затылку. Мы входим в разные двери. Клаус встаёт у задней площадки, я возле кондуктора. В оконном отражении он сейчас просто усталый электрик. На Альбертплац в вагон поднимается народный полицейский, Клаус даже не поворачивает головы, только сильнее сжимает поручень рабочей перчаткой.

Полицейский выходит через две остановки, унося под мышкой букет нарциссов.

В контору газеты мы успеваем без двенадцати шесть. Перед окошком остаются трое, вдова подаёт объявление о смерти мужа, молодой мужчина продаёт детскую коляску, потому что близнецы из неё выросли, а пожилой господин требует напечатать, что пропал зелёный попугай, говорящий по-чешски. Приёмщица в сером жакете считает слова синим карандашом и никому не позволяет сделать горе длиннее установленной строки.

— «Безвременно ушёл» — два слова, — объясняет она вдове. — «Слишком рано покинул нас» — четыре. Смысл тот же, но цена разная.

Вдова думает и оставляет четыре.