Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 47

— На сегодня всё. К Лоренцу без Ковальчука больше не ходить. Самодеятельность с немцами прекратить. Если появится что-то срочное — звоните дежурному и называйте мою фамилию. Но не привыкайте звонить.

Я поднимаюсь.

— Михаил Аркадьевич, зачем вы всё-таки меня вызвали? — решаюсь задать вопрос.

— Посмотреть.

— Посмотрели?

— Только начал.

У двери он вспоминает ещё что-то, поэтому перелистывает маленький блокнот.

— Немца, которому вы сегодня дали сигарету, зовут Пипер. Унтер-офицер, человек Лоренца. У него тонкое пальто и дурная привычка не завтракать. Сигареты оставьте себе — вы их слишком заметно не курите.

На улице Пипер стоит напротив входа под тёмной липой. Пачка выпирает из кармана коричневого пальто. Когда я выхожу, он отворачивается к пустой витрине.

Я иду к трамваю. В стекле видно, как он ждёт полквартала, поднимает воротник и двигается следом.

Глава 16

Во вторник в девять двенадцать оставленный на хранение на станции велосипед возвращается ко мне казенной бумагой с запросом.

Бумагу приносит Дима, синюю машинописную копию немецкого запроса. Он кладёт её поверх моих расчётов и прижимает край кружкой.

— Твоя епархия, Николаич. «Заксенверк» спрашивает, не брал ли кто-нибудь из наших сотрудников их рабочий велосипед. Нашли в Радеберге, на станции. Немцы уже дважды звонили, словно мы у них новенький паровоз угнали.

Внизу стоит номер рамы. Я помню его не весь, конечно, только последние три цифры, белые, стёртые возле каретки, но этого вполне хватает.

Воскресная приёмщица с хорошим глазом и скучной сменой не подвела Лоренца. Велосипед, который Клаус вытащил из-под брезента, перебрал и отдал мне, как самое естественное средство передвижения ночью, добрался обратно раньше меня. Сначала — в кладовую, потом — в протокол, теперь — на мой стол.

— Кто прислал?

— Заводская администрация. А им транспортная полиция, — Дима отпивает чай и морщится.

Ведь заварку у тёти Зины выдают по норме, кипяток — по совести.

— Просят установить цех и ответственного. В три часа приедет какой-то гауптман из окружного управления. У них, видать, этот велосипед государственную границу нарушил.

В дверях появляется Ковальчук. Он без шинели, с папкой под мышкой и тем выражением лица, с каким люди входят в комнату, уже зная, о чём там говорят.

— Лоренц, — говорит он. — Гауптмана зовут Лоренц.

Дима ставит кружку.

— А он-то здесь при чём?

— При том, что любит чужие велосипеды больше своих. Идите, Дмитрий. Расчёт Соболев вам вернёт до обеда.

Дима понимает, что чай внезапно стал секретным, быстро уносит кружку вместе с собой. Ковальчук дожидается, пока шаги стихнут.

— Вы на нём ехали?

— До Радеберга.

— Почему бросили?

— Плечо. Дальше поездом.

Он снимает очки и протирает их краем галстука. Без очков лицо у него становится старше и беззащитнее, но ненадолго.

— Гурьев вчера велел вам не заниматься с немцами самодеятельностью.

— Я слышал.

— Хорошо слышали?

— Достаточно, чтобы сегодня к Лоренцу не идти. И не поддерживать никаких отношений.

Ковальчук надевает очки и стучит пальцем по запросу.

— В три он будет на заводе с Шульцем и транспортной полицией. Вы едете туда по своему обычному графику, пусковая панель, кабельные вводы, заземление. В проверку велосипеда не лезете. Увидите Лоренца — здороваетесь и проходите мимо. Если он задаст вопрос, отвечаете ровно на вопрос. Понятно?

— Понятно.

— Тогда в три часа посмотрим, насколько все-таки поняли.

Он забирает копию, складывает вдвое и уходит.

На столе остаётся светлый прямоугольник среди чертежей. До визита Лоренца трёх без малого шесть часов.

В инвентарной книге номер приведёт к старому техблоку, а в его карточке будет стоять фамилия ответственного инженера — Клаус Биндер. Дальше Лоренцу останется пройти через двор, дёрнуть ручку, которую Опиц проверяет каждый вечер, и просто войти. Банки, брезент, следы жилья довершат остальное.

Я сам этот конец ему оставил, поэтому понимаю, что надо сейчас делать в первую очередь.

«Выводить Биндера куда-нибудь. Можно бы уже вроде и сдать его Лоренцу, другого пути для меня нет. Но он еще явно не все мне сказал. А своим скажет гораздо больше, они отрежут мне все входы и выходы тогда», — заранее понимаю я.

На завод мы выезжаем в половине десятого. Служебная «Шкода» везёт Диму, два ящика измерительных приборов и меня. Пипер провожает машину взглядом от остановки. На нём то же коричневое пальто, только под ним теперь свитер. Завтракать он, по словам Гурьева, еще не привык, но к погоде все же начинает приспосабливаться.

Дима замечает его в боковое стекло, увидев мой взгляд на остановку.

— Знакомый?

— Курить просил, — отвечаю я.

— И дал?

— Пришлось.

— Добрый ты, Николаич, — смеется Дима.

— Сам удивляюсь, — снова усмехаюсь я.

У проходной «Заксенверка» кипит своя утренняя жизнь. Из трамвая высыпает запоздавшая смена, женщины в синих халатах бегут к воротам, придерживая сетки с эмалированными судками. Зато пожилой токарь на ходу доказывает контролёру, что заводской гудок спешит на две минуты. Заводская проходная всюду одинакова, что в Дрездене, что в Туле. Те же судки, тот же гудок, тот же вечный спор о двух минутах. Разницу я нахожу одну, здесь опоздавшие бегут молча, экономя свое дыхание, а у нас объясняются уже на бегу, потому что объяснение и есть самая уважительная причина для опоздания.

Над административным корпусом натягивают красное полотнище к Первому мая. Ветер раз за разом накрывает им ученика-маляра, снизу советуют уже пятеро, лестницу опять не держит никто.

— Берендт с утра вас караулит, — предупреждает Дима, выгружая приборы. — Злой, как теща.

Сначала приходится действительно работать. Мастер Берендт ждёт меня у новой панели и встречает так, точно неисправность придумал лично я.

— При пуске греется третья шина. Ваши говорят, контакт хороший, — тут же выпаливает он.

— Наши всегда так говорят, пока не возьмёшь ключ, — пожимаю я плечами и снова чувствую боль.

Контакт оказывается не хорошим, а только закрашенным, потому что сборщик прошёлся по меди вместе с корпусом. Молодой электрик бледнеет и начинает объяснять, что красил не он, он только держал банку.

— Значит, банка виновата, — говорит Берендт. — Запишем ей выговор.

Краску счищают, соединение подтягивают, теперь все работает. Я подписываю лист испытаний и шагаю в архив.

В техническом архиве фрау Леман сидит за барьером, окружённая карточными ящиками. На локтях у неё чёрные нарукавники, на цепочке у пояса — ключи, а перед ней лежит разрезанная пополам булочка с мармеладом. Архив она бережёт строже, чем проходная сам завод.

— Рабочий велосипед, рама Т-317, — говорю я. — Утром пришёл запрос.

— Уже нашли.

Она вынимает из-под пресса жёлтую карточку, но в руки не даёт — поворачивает к себе и читает:

— Электротехнический блок номер три. Списан из транспортной группы, оставлен для внутрицеховых поездок. Ответственный — инженер Клаус Биндер.

Фамилию она произносит без всякого интереса. Для неё Биндер пока строка между датой смазки и стоимостью покрышек.

— Карточку заберут?

— Сделают копию. Оригиналы я не отдаю никому. В прошлый раз полиция вернула мне папку с кофейным кругом на обложке, — фрау Леман откусывает булочку и, пережёвывая, добавляет: — Они будут в четырнадцать сорок пять. Герр Блюме просил приготовить ключ от старого блока.

Значит, уже не пять часов. Меньше четырёх.

— Ключ у вас?

— Запасной — у Блюме. Основной числится за Биндером. Сам он с пятницы не выходил. В отдел кадров передали, что заболел, жена подтвердила.

— У него нет жены, — заметно удивлен я.

Фрау Леман поднимает глаза поверх очков.

— Тогда отделу кадров вечером будет интересно, кто звонил за него.

— Когда звонили?