Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 45

— Шах — это не какое-то слово, Отто, — терпеливо говорит железнодорожник. — Его необязательно слышать. Его хорошо видно на доске.

— Тогда зачем ты орёшь? — усач все равно недоволен.

— Чтобы все в парке знали, что я ещё жив, — строго ему отвечает железнодорожник.

За средней доской сидит Аникин. Напротив него аккуратный немец лет тридцати пяти, в светлом дорогом плаще и тонких лайковых перчатках. Рядом на спинке скамьи лежат второй западный журнал и небольшая, но явно фирменная коробка с изображением шахматного коня. Немец говорит по-русски медленно, однако почти без акцента.

— В Лейпциге в следующем месяце будет закрытый турнир, — говорит он Аникину. — Неофициальный, только сильные любители. Я мог бы внести ваше имя в списки участников, Алексей. Разумеется, без учреждения — зачем нам лишняя бюрократия?

— Я не знаю, смогу ли выехать? — явно хочется попасть на турнир в Лейпциге Аникину.

— Всего один вечер. Даже машина отсюда будет по такому случаю, я тоже еду. Вы слишком хорошо играете, чтобы всю жизнь объяснять старикам вилку конём, — сейчас я даже не верю своим ушам, когда сам слышу начало довольно хитрой вербовки.

Хорошо, что вербовщик не обратил на меня внимания, приняв тоже за одного из любителей клуба «Четырех коней».

Она такая вербовка, как раз не меркантильная и не за какие-то нарушения с преступлениями, именно по интересам будущей жертвы. В этот раз интересом выступает любовь к шахматам, отсюда всякие фирменные журналы и будущие подарки. Далее ожидается встреча в неформальной обстановке и легкий подход с вербовкой. Основная надежда здесь на то, что вербуемый не доложит начальству о случившейся попытке, чтобы его тут же не отправили в Союз. Тогда уже жертву можно подсекать, ведь данное нарушение уже достаточно серьезный повод надавить посильнее.

Железнодорожник слышит и несогласно поднимает голову.

— Старики хотя бы платят за проигрыш кофе, — говорит он по-немецки. — Молодые только обещают машину.

Немец натужно улыбается, не глядя в его сторону.

— Подумайте. И возьмите книгу — подарок. Здесь партии Спасского, в ваших изданиях некоторых из них нет.

Коробка оказывается футляром для карманных шахмат, явно не из дешёвых. Аникин касается её и отдёргивает руку, увидев наконец меня.

Я подхожу к столу.

— Алексей Сергеевич, вас там Ковальчук потерял.

Аникин нервно вскакивает и задевает коленом доску, белая ладья падает.

— Я же сказал, что буду здесь, — не понимает он.

— Мне сказали найти, — сам я поворачиваюсь к немцу. — Андрей Соболев. А вы?

— Ганс Бернер. Просто шахматный знакомый.

Руку он подаёт спокойно, манжета белая, ногти короткие.

— Прекрасно, герр Бернер. Василий Тимофеевич как раз просил записать данные иностранных знакомых наших сотрудников. Чистая формальность, конечно, место работы, адрес, основание встреч. Можно сейчас, чтобы Алексея второй раз не вызывать.

Бернер продолжает улыбаться, но уже убирая футляр в портфель.

— Боюсь, вы неверно поняли. Мы случайно встречаемся за доской.

— Тем проще. Данная случайность займёт всего одну строку, — настойчиво не отступаю я.

Он смотрит на Аникина. Тот стоит белый, не понимая, кого именно должен бояться.

— В другой раз, — говорит Бернер. — Мне пора срочно идти.

Он убирает журналы и футляр в портфель. Первый журнал, тот, что уже у Аникина, не просит. Уходя, кивает старикам, железнодорожник отвечает двумя пальцами, не прерывая партии.

Мы с Аникиным остаёмся у рассыпанных фигур, но он уже все понимает.

— Я ничего ему не рассказывал, — говорит он быстро. — Мы только играли. Он сам подошёл недели две назад. Увидел позицию, подсказал ход. Потом ещё раз встретились. Журнал дал почитать.

— А откуда он знал, что вы можете выехать в Лейпциг?

Аникин смотрит туда, где исчезает светлый плащ.

— Наверное, предположил.

— И русский язык где выучил — тоже предположил. И ваше имя.

Усач за соседним столом стучит костяшкой по слуховому аппарату. Железнодорожник терпеливо ждёт, пока противник снова услышит поражение.

— Что теперь будет? — спрашивает все понявший уже Аникин.

— Сейчас — партия, сами фигуры ставьте. Потом сами отнесёте журнал Ковальчуку и расскажете всё с первой встречи. Не потому, что вы в чем-то виноваты. Потому, если промолчите сегодня, то завтра станете обязательно виноваты в молчании.

Он садится, но пальцы заметно дрожат, когда он расставляет пешки.

— Меня ведь отзовут, — негромко говорит он.

— Может быть. А может, дадут по затылку и оставят. Это гораздо лучше, чем однажды объяснять своим товарищам, почему вы приняли от незнакомого человека машину, подарок и вечер без бюрократии.

— Я не собирался принимать! — вскидывается Аникин.

— Верю. Но он рассчитывал тоже не на сегодняшний день, — заранее смотрю в будущее я. — Это ловушка на будущее.

Я сажусь напротив, теперь Аникин играет белыми. Первые ходы делает механически, потом доска забирает его целиком, плечи опускаются, дыхание ровняется. На двенадцатом ходу он ловит моего слона, тогда улыбается впервые.

— Вы специально?

— Если проиграю — да.

Железнодорожник хмыкает.

— Русский всегда готов объяснить поражение стратегией.

Мы все-таки доигрываем до ничьей, кое-что я еще помню. Вставая, я киваю на соседний стол.

— Завтра приходите к ним. Без журналов. И в буфете иногда отрывайтесь от шахмат, там тоже есть на что посмотреть.

Аникин краснеет сильнее, чем при появлении Ковальчука.

— При чём здесь Нина?

— Вот это вы сами выясните, но уже без моей помощи.

Возле выхода из парка мёрзлый стоит у киоска с мороженым. Мороженщица вяжет за прилавком носок, покупателей нет, конечно, но спущенный сверху план требует присутствия на работе. Я кладу на край стойки пачку сигарет.

— Передайте господину с зонтом. Он забыл утром.

— А если не возьмёт?

— Возьмите себе.

— Я не курю.

Она пожимает плечами и возвращается к носку.

После работы Вера ждёт меня у проходной. Не прячется, не делает вид, что оказалась случайно, просто стоит под часами с папкой и смотрит, как рабочая смена вытекает на улицу. Рядом продают первые весенние тюльпаны, по три штуки в бумажном кульке. Мужчины берут их неловко, держа подальше от промасленных спецовок.

Подумав, я решаю отказаться от покупки цветов, у нас не те отношения, только ведь подумают, что именно те.

— Пройдёмся, Андрей Николаевич? — приглашает она меня.

— Полностью свободен до восьми.

— Значит, вас уже пригласили, — понимает Вера.

— Вы знаете куда? — делаю вид, что удивляюсь я.

— В маленькой колонии неизвестен только тот разговор, который ещё не состоялся. Иногда и он известен.

Мы идём к реке. В витринах получается обыкновенная пара сослуживцев, женщина с папкой, мужчина с плечом, которое он боится побеспокоить. Один раз я замечаю в стекле коричневое пальто, но пачка сигарет уже исчезла со стойки мороженщицы.

— Я утром проверила пражскую сводку, — говорит Вера. — Восемь матчей там по-прежнему не появились.

— Значит, мой несуществующий слесарь всё ещё обгоняет министерство. Или просто ошибся и поэтому меня ввел в заблуждение, — нахожу я простой выход.

Она останавливается.

— Вы опять отнекиваетесь?

— Нет. Теперь я только не отступаю от своей вчерашней лжи. Резко отступить — значит признать её самому, — улыбаюсь я.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Просто показать, что вчерашнюю ошибку я помню.

Вера идёт дальше, ее каблуки ровно стучат по плитам.

— Вы спросили, когда мне станет выгодно молчание, — говорит она. — Отвечаю. Мне нужна аспирантура в Москве. Документы готовы, кафедра согласна. Здесь характеристику держит человек, который привык получать благодарность лично и без свидетелей.

Я сразу понимаю намек и даже знаю, про кого она говорит.

Вера не смотрит на меня. У набережной разгружают баржу, кран переносит над водой связки досок, рабочий внизу отмахивает красным флажком.