Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 43
— Не трогайте, — говорит хозяйка, отбирая у меня стопку. — Вы гость и раненый. Две категории бесполезных мужчин сразу.
— Рита, где у нас сахар? — кричит Пал Палыч из комнаты.
— Там же, где восемь лет! — отзывается она.
Вера входит с пустыми чашками. У стола она заметно касается локтем моего рукава.
— Андрей Николаевич, поможете открыть окно? Заедает.
Окно не заедает. Она дожидается, пока Маргарита вынесет кофе, и легко поворачивает ручку сама. С улицы тянет влажным воздухом, доносится удар мяча о стену и чей-то зов с балкона: «Серёжа, домой!»
— Я утром переводила для Петра Семёновича пражскую справку, — говорит Вера, глядя во двор. — Там было предложение о серии. Без количества матчей. Без городов. Канадцы ещё спорили об условиях.
— Значит, чехи на заводе знают больше министерства, — улыбаюсь я.
— Возможно. Только чехов на объекте в пятницу не было, — негромко отвечает она.
За стеной Мазур рассказывает, как однажды беседовал с человеком из Спорткомитета. Пал Палыч нашёл сахар и требует признать это его личным достижением.
— Доложите Ковальчуку? — спрашиваю я девушку.
— О чём? Что инженер Соболев интересуется хоккеем? — невинно поднимает ресницы Вера.
— Что инженер Соболев откуда-то знает вторник в воскресенье, — поясняю я ей.
Она поворачивается ко мне.
— Я сообщаю своему начальству только то, что сама понимаю. Непонятное гораздо выгоднее оставить себе.
«Ого, какой интересный намек!» — заметно поражаюсь я, но все же спрашиваю:
— До каких пор?
— Пока не станет понятным. Или выгодным, — откровенно отвечает Вера.
Вера не служит ни одному столу в этой квартире. Она сама выбирает, кому и когда отдать услышанное.
Из комнаты зовёт Маргарита, успевающая присматривать за всеми, у нее для подобного дела особый талант:
— Вера, не мучайте человека, ему завтра снова шагать на работу!
— Иду, — отвечает она. Потом смотрит на мою повязку. — Вы слишком часто ошибаетесь временем, Андрей Николаевич. Однажды кто-нибудь, кроме меня, все-таки сверится с календарём.
Она берёт чашки и возвращается к гостям.
Я остаюсь у открытого окна. Во дворе мать уводит Серёжу домой, вратарь Магдебурга один продолжает отбивать мяч от подъезда, а на соседнем балконе мужчина в нижней рубахе осторожно снимает с верёвки высохшие детские колготки.
В гостиной смеются, Пал Палыч всё-таки купил лампочку, оказывается, поэтому теперь активно доказывает, что записка на холодильнике была заведомо несправедливой.
На листе Лоренца четыре фамилии стояли порознь. Здесь между ними тянутся телефонные шнуры, просьбы о билетах, семейные разговоры и чужое тщеславие.
Я стою у остывающего окна и раскладываю вечер по листам, как раскладывают на столе спички, когда объясняют молодым расстановку сил.
Лист «наши». Мазур — откровенный громкоговоритель, слабое место маршрута он с четверга разносил по внутренним телефонам, собирая свидетелей собственной прозорливости. Ковальчук — сода, язва и список, в который он вписал себя. Одинцов — бюро добрых услуг, через которое проходят все и всё, еще за ним остается пропавшая синяя копия. Есть еще Вера — единственный человек, понявший сегодня, что я знаю вторник в воскресенье.
Лист «немцы». Лоренц, которому нужна правда, и Кранц, которому нужна бумага, годная к докладу.
Лист «Запад». Голос у кладбища. Серый «Вартбург». Лёжка над водоспуском. Люди, работающие по списку и по часам.
И отдельный лист, пока без номера — сегодняшний гость с белым рубцом на мизинце, который за вечер не спросил вообще ничего, зато узнал всё. Голос его я подшиваю туда же, в нем чистый русский, твёрдые согласные, спокойный, как у людей, которым некуда спешить. Очень похожий на пересказ Клауса, как, впрочем, похожи между собой все спокойные голоса.
«Генрих Оттович, друг здешнего дома. Очень непростой друг дома».
Еще одна из четырёх фамилий только что поймала меня на знании послезавтрашнего дня.
Глава 15
В понедельник меня будит молочник, я просыпаюсь в своей кровати.
«Наконец-то мирно будит, — радуюсь я, проснувшись. — Последние пару дней мне такого утра очень не хватало».
Во дворе звякают бутылки, скрипят ящики, кто-то с верхнего этажа спускает корзинку на верёвке, теперь торгуется насчёт простокваши, не сходя с балкона. Молочник отвечает снизу терпеливо и громко, поэтому весь пансион узнаёт, что фрау Зайдель опять перепутала дни и что пустую посуду следовало выставлять с вечера. Когда готовится поставка, а теперь уже поздно что-то требовать.
Город начинает рабочую неделю без всякого отношения к моим четырём фамилиям.
Фрау Кемпе ставит передо мной варёное яйцо, две полоски хлеба и чашку суррогатного кофе. Обычный завтрак в недорогом немецком пансионе, как я понимаю, потому что раньше его еще не пробовал. На её собственном месте лежит раскрытая тетрадь домовых расходов, возле каждой суммы хозяйка ставит маленький строгий крест.
— В воскресенье вы вернулись довольно поздно, — говорит она.
— Был в гостях, — улыбаюсь я скромному завтраку, у нас всегда есть второе яйцо.
— Я не спрашивала, где именно вы были, — замечает фрау Кемпе.
— А я не оправдываюсь, я хвастаюсь, — снова улыбаюсь я.
«Да, поход к Бортникам мне очень много дал для понимания ситуации. Учитывая, какие интересные люди к ним ходят. Именно посмотреть на меня, и еще кое-что проверить», — вспоминаю я господина Европу.
Она поднимает глаза, точно проверяя, не заболел ли постоялец вдобавок к плечу.
— Значит, хорошо посидели, герр Соболев.
С такими ее словами я не спорю.
На улице светло и холодно, когда я на нее выхожу. Ночной дождь вымыл мостовую, но солнце ещё не добралось до нее между домами. У газетного киоска стоит человек в тонком коричневом пальто и читает «Трибюне», держа газету слишком низко.
«Страница у него вообще не меняется, надо бы ему на подобное несоответствие указать», — думаю я, оценивая его, как настоящего филера.
Когда я выхожу, он смотрит не на меня, только на стекло киоска, где я отражаюсь целиком.
«Лоренц все-таки приставил ко мне хвоста. После вчерашнего визита было бы невежливо поступить иначе», — понимаю я.
Киоскёр, сухой старик с металлической скобой вместо левой кисти, подаёт мне «Зэксише цайтунг», сам пересчитывает сдачу, прижав монеты большим пальцем к деревянному лотку.
— Ваши опять выигрывают в Праге, — сообщает он. — Если так пойдёт, к субботе у нас кончится типографская краска на восклицательные знаки.
— Одолжите у Первого Мая, — улыбаюсь снова я.
— У Первого Мая всё уже распределено, — как будто говорит ответ на пароль, заговорщически отвечает мне киоскер.
Я покупаю ещё пачку сигарет, старик недоуменно косится на неё.
— Вы же не курите.
— Понедельник длинный, — отвечаю я ему.
Человек в коричневом пальто нетерпеливо шевелит газетой. Я иду к остановке, он даёт мне полквартала и двигается следом.
На моих глазах около трамвайной остановки на Бюргервизе девушка на велосипеде попадает передним колесом в трамвайный рельс. Велосипед ложится сразу, а девушка ещё шаг бежит по инерции, нелепо взмахивая руками, потом все же падает на рассыпавшиеся папки. Трамвай звенит метрах в тридцати, вожатая ударяет по тормозу, пассажиры дружно подаются к окнам.
Я оказываюсь рядом раньше, чем успеваю решить, стоит ли оказываться.
— Не вставайте. Головой ударились? — спрашиваю девушку.
— Только достоинством, — раздосадованно отвечает она.
Она лет двадцати, в красном берете, с короткими светлыми волосами. На колене разорваны чулки, из ссадины выступает кровь. По мостовой разлетаются большие листы ватмана, угольные руки, гипсовое ухо, обнажённая мужская спина. Один рисунок вода уже тащит к решётке стока.
— Листы сначала соберите! — приказывает девушка. — Колено новое вырастет, а это мой сегодняшний зачёт!
К нам подбегает школьник с ранцем, за ним женщина из булочной, вытирая руки о передник. Трамвай наконец-то останавливается. Вожатая высовывается из кабины и спрашивает, вызывать ли «скорую». Девушка отвечает, что скорее вызовет смерть, чем опоздает второй раз к профессору Кляйну.