Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 42

— Немцы теперь устроят показательную деятельность, — говорит он, разламывая хлеб. — Кранц потребует виновного, Лоренц потребует доказательств, теперь оба придут к нам. Я ещё в четверг сказал, что окно у Соболева не закрыто.

Ковальчук ставит бутылку воды на стол и страдальчески морщится.

— Пётр Семёнович.

— Что «Пётр Семёнович»? Здесь все свои. Я сказал, двадцать минут между выездом с объекта и контрольным звонком — это не окно, а ворота. Машину заменили, а время оставили. Теперь все удивляются случившемуся.

Он обводит стол взглядом, ожидая общего признания своей прозорливости. Маргарита подкладывает ему сельди, а Вера не поднимает глаз от тарелки.

— Кому сказали? — спрашиваю я, уже заинтересовавшийся, но скрывающий свой интерес.

— Ковальчуку, Одинцову. Потом в транспортный звонил. Не в этом дело вообще. Дело в системном подходе. Вот у нас любят латать, когда уже потекло…

Ковальчук слушает его с каменным лицом. Я вспоминаю чёрный телефон на столе Одинцова. За четверг Мазур успел сообщить слабое место минимум в три кабинета, но совсем не потому, что хотел продать маршрут. Просто потому, что предвидел беду и заранее собирал свидетелей собственной правоты.

«Да, здорово прикрыл свою задницу, — признаю я. — Поэтому само предательство здесь может реально обойтись даже без предателя. Но оно случилось все же именно с ним».

Телевизор наконец обретает Прагу, по льду бегут маленькие тёмные фигурки, изображение плывёт и снова собирается. Комментатор говорит о чемпионате и канадцах, которые не участвуют в мировом хоккее. Гена немедленно бросает антенну и садится.

— Вот пустили бы профессионалов, — говорит Дима. — Тогда и посмотрели бы, кто сильнее по-настоящему.

— Они не поедут, — отрезает Мазур. — Канадцы любят считать себя чемпионами, пока играют отдельно от всех.

— Поедут, — уверенно говорю я.

Это выходит легко, почти лениво. Так говорят о вещи, которую помнят всю жизнь — сентябрь, ночные дворы, окна с синим телевизионным светом, фамилия Харламова в каждом мальчишеском рту. Я очень хорошо помню и вот теперь вдруг проговариваюсь, но не могу остановиться.

— Осенью сыграют восемь матчей. Четыре у них, четыре в Москве.

Гена перестаёт жевать. Дима поворачивается ко мне всем корпусом.

— С профессионалами?

Теперь я уже слышу собственную ошибку. Но мои слова уже стоят на столе между тарелками, обратно их никак не собрать.

— Если договорятся в Праге, — добавляю я. — Разговоры идут.

— Разговоры, — тянет Мазур. — Про разговоры я слышал. А про восемь и четыре на четыре — нет. Откуда сведения, Соболев?

— В пятницу на заводе чехи обсуждали. Кто-то из спортивной делегации родственник, кто-то кому-то позвонил. Обычная цеховая разведка, — решаю я сослаться на такой источник, который никак не проверить.

Пал Палыч смеётся первым.

— Вот видишь, Петя. Пока ты по закрытым телефонам системно подходишь, простой слесарь уже всё решил за канадцев.

Все заговаривают разом, Гена требует назвать состав, Дима прикидывает, дадут ли матчи по телевидению, Маргарита велит не кричать и одновременно спрашивает, сколько стоит билет до Москвы в сентябре. Мазур обижается на моего слесаря, которого не существует, и принимается неопровержимо доказывать, что идея серии наверняка исходила от людей, с которыми он лично знаком.

Только Вера упорно молчит. Утром она переводила для Мазура пражскую справку, поэтому знает цену словам «обсуждают», «предлагают» и «согласовано». Её взгляд задерживается на мне, потом переходит на календаре у серванта. Там пока стоит — воскресенье, шестнадцатое апреля.

Соглашение подпишут только во вторник. Я знаю это теперь не хуже, чем она знает, что сегодня его ещё нет.

В дверь звонят, Маргарита уходит открывать и возвращается не одна.

— Товарищи, у нас в гостях Европа, — объявляет она тоном, каким сообщают о внеплановой ревизии. — Генрих Оттович, проходите. Тапки не предлагаю, вы всё равно откажетесь.

Гостю около шестидесяти. Хороший тёмный костюм, не новый и не здешнего покроя, седые волосы зачёсаны назад, на левом мизинце тонкий белый рубец. В руках он держит жестяную коробку печенья и бутылку минеральной воды, коробку вручает хозяйке с лёгким поклоном.

— Печенье гостям, вода мне. В моём возрасте, Маргарита Тихоновна, из всех излишеств человеку остаётся одна только пунктуальность.

— Генрих Оттович Вайс, — говорит мне Маргарита, пристраивая коробку между сельдью и хлебом. — Консультант по торговой части и старый друг этого дома. А это Андрей Николаевич, наш инженер.

— Наш инженер, — повторяет Вайс, пожимая руку. Ладонь у него сухая и прохладная. — В вашем доме это звучит как звание.

"Вот и первый намек про нашего инженера. «Unser Ingenieur».

Мазур оживляется и подвигает гостю стул, появление европейца означает для него свежего слушателя. Вайс садится, достаёт белый платок и коротким машинальным движением протирает пальцы между делом, как другие поправляют очки. Потом наливает себе минеральной и, прежде чем поднять стакан, снимает ногтем с кромки прилипший пузырёк. Стеклу в его руках полагается всегда быть идеально чистым.

«Неужели сам Аптекарь пожаловал? — поражаюсь я настолько быстрому знакомству и подчеркнуто показному потиранию рук. — Это же Биндер два раза встречался с ним и каждый раз вспомнил о том, как он постоянно протирает руки платком?»

Гена с Голубевым тем временем не могут успокоиться.

— Генрих Оттович, слышали? Осенью — с канадцами! С профессионалами, восемь матчей!

— Гена, — говорю я.

— А что? Это же всё равно все узнают!

— Вот когда узнают все, тогда и станет правдой, — миролюбиво говорит Вайс, выравнивая стакан по кромке стола. — А пока это лучший сорт новостей, именно те, которых ещё нет. И кто же поставщик?

— Цеховая разведка, — говорю я, понимаю, что сейчас непременно покажут на меня. — Чехи на заводе болтали.

— Ах, завод, — он кивает с удовольствием. — Заводы знают всё раньше министерств. Я тридцать лет вожу товары через границы, и поверьте, у каждой границы, у каждого плана и у каждого дома есть двери, которых нет на чертеже. Сама торговля, в сущности, только из них и состоит.

— А контрабанда? — весело спрашивает Пал Палыч.

— Контрабанда, — Вайс поднимает стакан, — это торговля, у которой не хватило терпения.

Стол весело смеётся. Мазур немедленно вспоминает знакомого из министерства внешней торговли. Я уже вижу, как Вайс слушает с той профессиональной полнотой внимания, от которой у собеседника растут крылья и развязывается язык. За четверть часа он не задаёт ни одного вопроса, но узнаёт об этой комнате больше, чем я за весь вечер.

Часы на его запястье старые, на потёртом кожаном ремешке. Когда он поворачивает руку, стрелки ловят свет абажура двумя зеленоватыми точками.

«Или все же не Аптекарь? Тот, из Вартбурга? Заказчик моей смерти? — я начинаю догадываться, что сей господин пришел сегодня в гости неспроста, а именно на встречу ко мне. — Но платок Аптекаря не бьется с часами! Похоже на попытку прокачать меня и попробовать узнать, что мне успел рассказать Биндер. Поэтому и часы „Командирские“ на темном ремешке, и платок в руках теребит. Ждет моего внимания к таким моментам? Что из этого правда, а что подстава все равно непонятно, даже с тем же Биндером могли легко сыграть в ложные факты. Специально при встрече протирать руки платком и даже засветить часы, чтобы в будущем использовать такое знание».

С кухни кричат в панике:

— Рита, оно из миски лезет!

— Я же говорила, не ставь у батареи!

На кухне звенит посуда. Телевизор снова теряет изображение, Гена лезет к антенне, Дима спасает от кофе журнал. Разговор уходит дальше уже без меня, к чешской сборной, дрожжам, майским билетам и тому, можно ли достать для мальчика сверху учебник русского языка без очереди.

Я помогаю Маргарите отнести тарелки. На кухне жарко, окно запотело. В раковине плавает укропная веточка, на холодильнике под магнитом висит записка Пал Палычу: «Купить лампочку, соль, забрать брюки». Рядом карандашом дописано: «ЛАМПОЧКУ!!!» — по числу восклицательных знаков дело явно тянется не первую неделю.