Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 16

Биндер раздражённо вздыхает.

— Белая. Гладкая. Тонкая, как для машинки, но написано от руки.

— Чернила?

— Синие. Буквы печатные. Почерк не Инге и не Аптекаря — их я видел. Но сверху правильно стоял мой проверочный знак.

— Который знаешь только ты и ведущий? — уточняю я.

— Который должны знать только мы, — слишком угрюмо отвечает Клаус, уже хорошо понимая, что все обстоит совсем не так.

Когда вербуют, всегда клятвенно обещают, что будешь иметь дело только с одним привычным куратором. Только, если уже заметно втянулся в деятельность против своей страны и обратно точно не сдашь, не побежишь писать явку с повинной, тогда тебя начинают передавать всем по кругу, кому ты оказываешься нужен.

«Самое обычное дело в работе с информаторами, — знаю я. — Никогда обещания не сдерживаются, если что-то серьезно требуется».

В записке ему велели прийти к девять вечера к южному входу кладбища. Без ответа подтверждения, потому что приказ с правильным знаком означал — никакого выбора больше нет.

Он пришёл раньше, минут десять ходил между остановкой и воротами. Вечер был тёплый, но земля после дневного дождя ещё блестела. У ограды стоял тёмный «Вартбург». Цвет Биндер не запомнил — то ли синий, то ли серый. Номер был не дрезденский. Первые две буквы он удержал до утра, потом забыл, поэтому теперь называет мне три разных варианта.

— Не выбирай тот, который кажется правильнее, — останавливаю я. — Забыл — значит, уже забыл.

— Я и говорю, что забыл, — немного даже обиделся Биндер на мое напоминание.

Переднее боковое стекло было опущено на ширину ладони. Из машины негромким голосом ему приказали сесть назад. Биндер открыл заднюю дверцу и с трудом устроился за пассажирским сиденьем со своими длинными ногами. Человек сидел за рулём, развернувшись вполоборота. Двигатель был заглушён. Клаус запомнил поднятый воротник, край шляпы и тонкие кожаные перчатки на коленях. В салоне не горел свет, на улице совсем стемнело, поэтому видны были только очертания лица и шляпы.

— Он назвал тебя по имени? — стало интересно мне.

— Нет. Сказал: «Господин Ткач, времени очень мало».

— По-немецки? Начал именно с нашей клички? — удивляюсь я.

Хотя, чего удивляться, кураторы Биндера, конечно, знают от него же, под каким псевдонимом проходит он у нас. Но у них есть своя кличка для него, поэтому немного странно, что его назвали именно «Ткачом».

— У них ты проходишь тоже «Ткачом»? — не удержался я от вопроса.

— Тоже, она и им понравилась, — хмыкает Биндер.

Вообще довольно странно, ладно мы привязываем его к фабрике, где он работает, здесь все же наша территория. Но западники не должны настолько откровенно светить своего нового агента. Если только давно не хотели его использовать, как использовали сейчас.

— Как он говорил с тобой? На каком диалекте?

Биндер перестаёт активно жевать.

— По-немецки. Хорошо говорил. Даже слишком хорошо, — замечает он.

— Это как?

— Как вещает диктор на нашем телевидении. Все окончания правильно стоят на своих местах. Так в жизни никто не говорит, кроме иностранца, который боится ошибиться, — здесь Биндер довольно настойчиво высказывает свое мнение, как какой-то специалист по лингвистике.

— Акцент какой? — мне кажется, сейчас я точно узнаю что-то важное.

Он вдруг смотрит на меня со странным вызовом, словно ответ может причинить мне некую боль, а он хочет это видеть.

— Русский.

Я не отвожу глаз, делаю совсем равнодушное лицо. Мне все равно, кто работает против Соболева, он просто враг в любом случае.

— Почему не польский? Не чешский? — задаю понятный вопрос.

— Потому что я восемь лет работаю с вашими инженерами. Один говорит хуже, другой лучше, но согласные у всех одинаково твёрдые. И ещё это ваше «х». Я сразу узнаю такое, — уверенно заявляет Клаус.

Узнаёт ли он действительно или просто достраивает голос после всего случившегося, теперь проверить невозможно. Но в архивном деле источник утечки обозначался словом «изнутри», а неизвестный у кладбища уже знал, когда Соболев останется без прикрытия.

«Русский выговор пока ничего не доказывает. И всё-таки отложить его в сторону я уже не могу», — напоминаю снова себе не спешить с выводами.

— Что именно он приказал?

Биндер начинает перечислять, глядя в пол и явно вспоминая сейчас, но память у него очень хорошая, как я уже знаю:

— Четырнадцатого числа встреча в «Цур Линде» пройдёт как обычно. Соболева нужно в любом случае убрать. Лучше дождаться, пока тот выйдет во двор в туалет. Оружие Биндер должен спрятать сам, не сообщая места никому. После выстрела, если он случится не во дворе, спокойно уйти через зал, не бежать. Если во дворе, то стрелять лучше прямо в туалете. Приготовить простой путь отхода, где нет злых собак, случайных полицейских и лишних свидетелей.

Он перестает говорить, вздыхает, продолжает дальше:

— Если всё пройдёт тихо во дворе, вообще без свидетелей, утром явиться на завод и жить, как живу обычно. Если Соболев останется жив, появится полиция или Биндера кто-нибудь увидит с оружием, тогда перейти на запасной маршрут — камера хранения на Нойштадте, чемодан, поезд в двадцать один тридцать. На станции назначения к нему должны подойти, назвать пароль и дать адрес квартиры.

— Про отсутствие страховки у меня он сказал тогда же? — вот что сейчас очень интересует меня.

— Нет. Тогда сказал, что условия подтвердят перед встречей. В четверг, тринадцатого, в тайнике лежала вторая записка. Одна строка: «14.IV. 17.40–18.00. Страховки нет. Обычный порядок». Сверху тот же проверочный знак, — снова уверенно рассказывает Биндер.

«Дыра» у нас точно уже знала время, когда прикрытия не будет. Это очень сужает круг подозреваемых', — вздыхаю я с облегчением.

— Когда ты её забрал?

— После смены. Около шести часов.

— А пистолет?

— Лежал там же ещё со среды, я его тогда увидел. Сказали ходить к тайнику пока каждый день. В хорошо промасленной бумаге, рядом моток качественной чёрной изоленты, явно не нашей. После записки я зашёл в «Цур Линде», как заходил десятки раз, дождался, когда двор опустеет, примотал свёрток под крышкой бачка. Изолента оказалась очень липкая, приклеила пистолет крепко.

— Такое место тебе указали? — удивляюсь я.

— Нет. Велели выбрать самому и никому не говорить, — повторяет Биндер. — Я и выбрал в туалете, самое удобное, чтобы никто не видел.

Значит, приказ на убийство существовал с конца марта. Точное окно для убийства появилось только накануне. После того, как утвержденный маршрут Соболева, замена одной машины на другую и двадцать минут между выездом и контрольным докладом прошли по служебным столам. Две разные утечки или один человек, получавший сведения по мере готовности.

«Пока — остаются оба варианта», — признаю я.

— Кто положил чемодан? — как я и думал, чемодан собрали без Биндера.

— Ключ от камеры дала Инге в среду. Сказала, что внутри всё нужное. Я не открывал до сегодня.

— Значит, те двое в поезде знали твой аварийный маршрут? — спрашиваю еще раз я.

— Если это были они.

Он ловко возвращает мне мои же слова. Я согласно киваю:

— Если это были они.

— Незнакомец сказал ещё, что канал через Запад слишком медленный, а ждать нельзя, — продолжает Биндер. — И назвал тебя…

Сейчас он сначала медлит, но все же произносит:

— «Unser Ingenieur». Наш инженер, но с определенным сарказмом почему-то сказал.

— Точно «наш»? — переспрашиваю я.

— Точно. Не «русский инженер», не «объект». Я переспросил, потому что не понял. Он ответил: «Вы поняли достаточно».

«Наш инженер?»

Так мог сказать сослуживец Соболева. Так мог сказать немец, работавший с советской группой. Так мог сказать западник, желавший подчеркнуть, что речь идёт о человеке из советской системы. Фраза сужает круг, но не настолько, как хотелось бы.

— Лицо видел? — продолжаю я опрос.

— Нет.

— Рост?

— Он сидел.