Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 15
— Порядок, — говорит старческий голос.
Шаги удаляются. Луч поднимается по стене соседнего корпуса, исчезает, появляется снова. Потом вахтёр начинает петь себе под нос.
Мелодию узнаю раньше слов.
«Расцветали яблони и груши…»
Русские слова у него выходят тяжело, окончания путаются, но «Катюшу» он доводит до берега почти без потерь. Голос становится тише и наконец растворяется между корпусами.
Биндер облегченно выдыхает:
— Опиц. Он каждую ночь один и тот же круг делает. В плену был под Курском. Русских любит — говорит, они его лечили и кормили, когда свои уже вычеркнули. Всех зовёт «зынок». Даже нашего директора.
Отпускаю его плечо и снова зажигаю фонарь, прикрыв жестянкой. Слабый свет ложится на пол небольшим жёлтым кругом.
В чемодане находятся галеты в большом количестве, две банки качественной тушёнки, запасная рубашка, бритва, фляжка со шнапсом и пачка перевязочного материала. Под рубашкой лежит плотный пакет документов, стянутый тонкой бечёвкой.
— То, что ты нёс мне в «Цур Линде»? — спрашиваю я, потому что Соболев должен спросить.
— Да. На вокзале переложил из-за пазухи в чемодан.
Он предупредительно накрывает пакет здоровой рукой, только я не тянусь за ним. Человек, которого просят выдать всё сразу, начинает защищать последнее. Человек со своей личной страховкой под ладонью иногда всё-таки немного больше рассказывает. Приходится быстро выбирать, как сейчас общаться с Биндером, чтобы он начал откровенно говорить.
Собирали чемодан явно не на одну ночь. Биндер смотрит на аккуратно уложенные вещи и отворачивается.
Даю ему галеты и сам съедаю две. Сухие крошки застревают во рту, но запить нечем. Потом меняю свою повязку на раненом плече. Кровь почти остановилась, но края борозды распухли, ткань рубашки присохла. Биндер наблюдает молча.
— Пуля? — спрашивает он.
— Твоя.
Он опускает глаза на собственную кисть.
— Я целился выше, — признается Клаус.
— Я заметил.
Некоторое время слышно только, как он жуёт.
— Если бы те двое были охраной… — начинает он.
— Тогда они сейчас очень сердиты, — заканчиваю я его фразу.
— А если нет?
— Тоже сердиты.
Биндер кивает. Простые ответы он почему-то принимает лучше любых утешений.
Мы устраиваемся в дальнем закутке. Брезент идёт под нас, ящик становится столом. Ставлю фонарь между нами. Биндер сидит напротив, уже серый от усталости, с перебинтованной рукой на колене. Чемоданчик стоит рядом открытым, приготовленная для него теперь чужая жизнь лежит внутри аккуратными рядами.
— Теперь говори, Клаус, — произношу я. — С самого начала. Кто отдал тебе приказ, как с тобой связывались, кто знал про пятницу. Ничего не украшай и не угадывай. Если не помнишь — так и говори, что не помнишь.
Он долго смотрит на прикрытый жестянкой огонь.
— Я его никогда не видел, — произносит наконец. — Но один раз слышал.
Глава 6
— Слышал, — повторяю я. — Тогда начни не с голоса. Начни с того, как тебя к нему привели.
Биндер трёт перебинтованную кисть. Бинт потемнел у основания большого пальца, но кровь уже больше не проступает. Последствия неправильного прыжка с подножки, явно не мой залом его кисти.
Он серьезно смотрит на меня, потом на закрытую дверь, потом снова на меня. Явно что-то прикидывает для себя, решает, стоит ли ему вообще сейчас откровенничать с человеком, которого он сам все же решился убить.
«Поэтому пришло время мне с ним откровенно поговорить. Показать хоть какую-то перспективу в новой жизни, а то все для Биндера выглядит совсем беспросветно сейчас, — сразу доходит до меня. — Мне крайне нужна его откровенность, благо все в уборной случилось только между нами. Тем более та же Хайке все равно промолчала в тот раз, единственный реальный свидетель, значит, может промолчать и сейчас. Особенно, если я ее попрошу ради Клауса».
— Я бы всё рассказал полиции, если бы хотел, — говорю я и подпускаю в свои слова немного убеждения. — У меня даже остался твой пистолет с отпечатками пальцев. Тогда мы бы уже сидели не здесь и от нас с тобой, наших показаний, уже мало что зависело, ведь сговориться у нас бы не получилось. Ты бы шел убийцей, я бы остался пострадавшим. Но пока сами можем решить, что там именно, в уборной при пивной, случилось и кто почему-то выстрелил. Без пистолета не будет никакого дела, никто ни в кого не стрелял, покушения просто не было. Со своей стороны, обещаю тебе, что не дам на тебя показаний. Скажу в крайнем случае — сам баловался и случайно подстрелил себя. Пока мы можем договориться между собой, а ты потом можешь сдаться Штази. Лучше все же сдаться, потому что эти тебя точно не отпустят теперь живым. Да еще полиция тебя уже ищет, если дело до Штази не дошло, так что дальше других вариантов больше нет. Покушение на советского инженера — это уже работа для вашей контрразведки.
Получается настоящая манипуляция с моей стороны и даже откровенный шантаж, но сейчас пока нужно действовать только так.
«Я даю ему простой выбор — или он говорит, или я веду его в полицию. Правда, все равно никуда не поведу, потому что добьюсь правды мытьем или катаньем в любом случае», — понимаю я про себя.
Клаус думает недолго, в его совсем вроде пропащей жизни вдруг появляются какие-то внешне неплохие перспективы. Если я сдержу свое обещание, ему будет гораздо проще оформить явку с повинной. Тогда у него появляются совсем другие варианты в жизни, посидеть придется, конечно, но с его инженерными знаниями он будет нужен везде, даже в том же лагере.
— Тогда я согласен, — быстро отвечает он, не ожидая настолько щедрого подарка от человека, которого шел убивать.
Мы быстро заключаем сделку, я просто киваю головой. Руки не пожимаем, потому что данный жест уже сильно обесценился в нашем личном случае.
— Говори только то, что видел и слышал сам. Не знаешь — не додумывай. Начинай с пистолета и заказа на мою жизнь, — еще раз предупреждаю я его.
— Ты сам всё время додумываешь, — недовольно ворчит Биндер.
Ему явно не нравится воспоминание о потерянном пистолете, когда он не смог решить вопрос при всех имевшихся изначально шансах. Тут я с ним не спорю, ведь Соболев не знал ничего, чтобы хоть как-то помешать Биндеру убить себя. Зато я в его теле смог переиграть хорошо продуманного «Ткача».
«Смог не на все сто процентов, конечно, ведь приобрел отметку на своем плече. Лучше было бы обойтись без нее, но теперь попытка предумышленного убийства уже явно нависает над Биндером. И рана имеется в наличии, и пистолет тоже у меня, правда, еще могут пулю выковырять из стенки уборной. Если она не улетела далеко. Задержать стрелка сразу тоже не удалось, бегает инженер гораздо быстрее меня даже в новом теле, возможностей которого я еще вообще не знал в тот момент. Все-таки из старой, умирающей развалины мгновенно очутиться в молодом теле не самое простое дело, а на постепенное привыкание снова не было ни одной лишней секунды. Потом еще пришлось вытаскивать Биндера из поезда, реально рискуя жизнью и здоровьем. Но по итогу я пока все равно оказываюсь победителем. Ведь снимаю допрос наедине, в тихом месте, что сейчас можно признать максимально возможным результатом», — признаю я про себя и сразу отвечаю:
— Поэтому мне обязательно нужно знать, где именно заканчивается твоя память.
Он хмыкает и берёт ещё одну галету. Есть ему хочется больше, чем спорить со мной.
Записку он нашёл в конце марта, в среду. Обычный тайник находится на кладбище Толькевиц, за низкой каменной оградой, в основании старого водостока. Биндер ходит туда раз в две недели, проходит по аллее походкой человека, навещающего могилу, кладет дешевенькие цветы у чужого памятника, на обратном пути задерживается завязать шнурок около водостока.
В тот раз вместо денег и плёнки лежал сложенный вчетверо листок.
— Бумага какая?
— Обычная.
— Обычной бумаги не бывает. Тонкая, плотная, белая, серая? — задаю я вопросы, потому что хорошо знаю отличия.