Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 17

— Возраст?

— По голосу… сорок, пятьдесят. Может больше, — сейчас Клаус не так уверен.

— Особые слова? Кашель, привычка, запах?

Биндер прикрывает глаза. Я его не тороплю, пусть хорошенько сосредоточится и вспомнит.

— Табак, — говорит он. — Хороший. Не наши сигареты и не ваши магазинные. Тяжёлый запах, сладковатый. В старых квартирах так пахнет, где мебель тёмная и окна редко открывают.

Да, как курильщик, он сразу почувствовал отличие западного табака от нашего, тут я совсем не удивлен.

Описание получается расплывчатое, но здесь он хотя бы вспоминает, а не строит догадки.

— Курил при тебе?

— Один раз, перед тем, как я вышел. Прикурил от зажигалки. Рукав поднялся, я еще увидел часы.

— На какой руке?

— На левой.

— Ремешок?

— Тёмный. Кожаный, кажется.

— Циферблат?

— Тоже тёмный. Стрелки светились зелёным. И головка большая, ребристая. У ваших военпредов есть похожие. Вроде называются «Командирские»?

Похожие часы носят тысячи советских офицеров и специалистов. Их дарят, достают по знакомству, выменивают. Для опознания — данный факт почти ничто не значит. Но человек в перчатках следил за отпечатками, прятал лицо и не подумал о вещи, которую привык видеть на собственном запястье. Если это вообще были его часы, а не чужая деталь, надетая специально для Клауса.

«Хотя, зачем ему давать Клаусу ложную информацию с часами. Слишком уж продуманно получается и вообще не для чего, — решаю я. — Не могли же они настолько заранее привести через Клауса наших людей к теперь хорошо понятной мысли, что внутри организации есть „дыра“. Клауса никто подобным образом расспрашивать не должен был, вот что заказчик знал тогда с определенной уверенностью».

— Больше ничего приметного не случилось?

— Когда я уже открыл дверцу… Он сказал два слова. Не мне, именно себе и очень тихо. Я сначала решил, что он почему-то выругался, — вспоминает Клаус.

— Повтори.

Биндер старательно сводит губы и произносит:

— «Ну, з бо́гам».

— Ещё раз, — не понимаю сразу я.

Он повторяет. Ударение ставит не туда, последний согласный проглатывает, но теперь фраза мне ясна.

«Ну, с Богом!»

Я знал людей, которые не верили ни в рай, ни в ад, ни в собственную удачу, но перед трудным делом всё равно говорили подобные слова. Привычка явно старше убеждений. Незнакомец мог слышать её от русских, мог выучить нарочно. Только сказал он их тогда, когда, по словам Биндера, уже не должен был оказаться услышан.

— Это ругательство? — спрашивает Клаус.

— Нет. Просто пожелание.

— Хорошее? — наивно спрашивает он.

— Когда посылают убивать — уже не очень, — хмуро отвечаю я.

Он вытирает пальцы от галетных крошек и прячет целую руку под мышку, точно замёрз.

Я повторяю услышанное про себя — русский выговор, «наш инженер», военные часы, два слова на прощание. Четыре признака. Нет, еще пятый есть — качественный западный табак, не говоря про сам то ли серый, то ли синий «Вартбург». Значит, человек в «Вартбурге» тоже явно волновался, поэтому засветил заграничные, а не обычные здешние сигареты, заодно к ним часы на темном ремешке. Ни один признак не даёт фамилии, но вместе со всеми остальными вопросами от круга людей, близких к Соболеву, отмахнуться уже не получается.

— Теперь расскажи про связь, — говорю я. — Не людей. Только порядок.

На такой рассказ уходит гораздо больше времени. Клаус путает плановую встречу с аварийной, перескакивает с газет на телефон, сердится, когда я возвращаю его к одной и той же дате. Я заставляю его закрыть глаза и представить дорогу от заводской проходной до главпочтамта. Только тогда он исправляется.

Основной канал идёт через частные объявления в субботней «Зэксише цайтунг».

«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками» означает вызов на плановую встречу. «Аквариум без рыбок» — тревогу, не приходить, прекратить связь и ждать.

Ответ сам Биндер подаёт объявлением о фотоувеличителе «Крокус». Слово без добавлений — сообщение принято, «торг уместен» — нужна срочная помощь. Тогда в тот же день в одиннадцать его ждут у газетного киоска на Постплац. У Биндера субботняя газета в левой руке, следует вопрос о свежем номере, от него ответ про вчерашний.

— И сколько раз ты вызывал связного? — становится интересно мне.

— За три года «торг» я подавал трижды. Дважды приходила Инге, один раз — незнакомый мужчина лет тридцати, в очках.

Я запоминаю все его слова об объявлениях и прошу рассказать по связь по телефону.

Экстренный телефон работает по вторникам и пятницам. В девятнадцать десять — крайняя будка у главпочтамта, три длинных гудка, тогда отбой, через несколько минут аппарат звонит сам. Нет ответного звонка до девятнадцати двадцати — уходи и не возвращайся.

— Номер помнишь?

Он называет.

Я заставляю повторить в обратном порядке, потом снова обычно, все совпадает.

— Ты хочешь вызвать их, — говорит Биндер.

Эти слова не звучат вопросом, он хочет знать о моих будущих действиях.

— Я хочу знать, чем вообще располагаю, — говорю я.

— Они поймут. Инге поймёт сразу.

— Возможно.

— Ты её не знаешь, — серьезно говорит Клаус.

— Поэтому рассказывай, — предлагаю я.

Инге работает в отделе перчаток и сумок магазина «Эксквизит» на Прагерштрассе. Светлые волосы, серые глаза, около тридцати лет, довольно красивая, но очень холодная. Покупателя обслуживает долго, не суетится, помнит размеры постоянных клиенток. Для постороннего — просто образцовая продавщица дорогого магазина.

Связь выглядит просто. Биндер приходит ближе к закрытию и просит подобрать перчатки к пальто. Инге выносит две коробки. В одной лежит товар, в другой под папиросной бумагой — инструкция или деньги. Возврат он приносит через неделю: коробка, чек, вежливое недовольство качеством. Всё проходит у прилавка, прямо среди людей, поэтому очень хорошо продумано для срочной связи.

— Она когда-нибудь угрожала тебе прямо? — я чувствую, что к самой красавице Инге у Клауса есть отрицательные эмоции.

— Прямо — нет. Однажды я опоздал на десять минут на встречу. Она как раз заворачивала покупательнице перчатки и спросила, люблю ли я аккуратные свёртки. Я сказал, что да, очень люблю. Она равнодушно улыбнулась: «Тогда не вынуждайте заворачивать вас». И так подчеркнуто аккуратно завязала бантик.

Биндер рассказывает это без прежней театральности. Страшно ему не от самой фразы, страшно стало в основном от того, что Инге произнесла её при покупательнице, никак не изменив голоса.

— В среду она передала ключ от камеры хранения, — продолжает он. — Я спросил, надолго ли всё это. Она сказала: «Потерпите, герр Биндер. После воскресенья всё станет значительно проще».

— Именно «всё»? Не «вам станет проще»? — я только что услышал важные слова, которые много чего могут объяснить.

Он задумывается.

— Всё. Да. «Всё станет значительно проще».

— Каким тоном?

— Обычным. Она в этот момент проверяла строчку на чеке.

Фраза могла означать отъезд Биндера. Могла зачистку нескольких людей из ниточки сразу. В архивной истории воскресный тайник погубил связного и потянул за собой на дно всю сеть на Западе. Теперь эти события впервые для меня складываются в один план.

«Ведь Инге о чем-то подобном уже знала, получается».

Договорить мы не успеваем.

Издалека, со стороны литейного, снова плывёт «Катюша». Второй круг обхода, Опиц идёт своим маршрутом, по его мурлыканью в ночном «Заксенверке» можно сверять часы. Биндер заметно расслабляет напряженные плечи. За одну ночь чужая песня успевает стать для него тем, чем для солдата становится храп соседа по окопу. Тем самым знаком, что мир пока остается на прежнем месте.

Пока старина Опиц поет ее по ночам. Песня вдруг обрывается на полуслове. Не затихает за корпусом, не растворяется, именно обрывается, как обрывается плёнка.

«Выходила на берег Катю…» — и всё.

Я накрываю фонарь ладонью. Биндер открывает рот, я сжимаю его здоровое запястье, он сразу понимает, что шевелиться и говорить пока не надо.