Аллей-уп. Том 2 (СИ), стр. 55
Я же, мысленно обозвав себя дураком, в несколько больших шагов оказался рядом с бузотёром и сказал ему одно слово: «ху!», чтобы спровоцировать на отмашку молотком. И сосед почти моментально им и отмахнулся. После чего я отскочил чуть в сторону, поймал алкоголика за шиворот, когда он по инерции завалился вперёд, и аккуратно макнул его головой в сугроб со снегом.
— Ой-ой-ой спасите, моего мужа убивают! — буквально тут же заверещала соседка.
— Спокойно, гражданочка! Спокойно! — рявкнул я. — Никто вашего законного супруга не трогает! Все мои действия согласованы с советским законом и именуются пропагандой здорового образа жизни!
— Какой ещё пропагандой? — визгливо спросила женщина.
— Газеты читать надо, гражданка, — криво усмехнулся я. — Иногда они сеют разумное, доброе и вечное. Между прочим, в них только и пишут про снежные ванные и снежное обтирание.
И как только голова её мужа высунулась из сугроба, я повторно приподнял тело домашнего тирана за шиворот и окунул его в следующий свеженький снежный холм.
— Вот теперь порядок, теперь снежную ванну можно занести в зачёт, — хмыкнул я и, подобрав молоток, добавил, что это есть холодное оружие, и что за него можно загреметь на приличный срок в места не столь отдалённые. — Муж протрезвеет, отдам, — закончил я маленькую лекцию о трезвом и здоровом образе жизни и пошагал сворачивать свой ковёр.
* * *
А уже через час, когда я драил полы, ко мне заглянул участковый и сделал первое серьёзное внушение, за то что я нанёс вред здоровью гражданина Горбушкина. Потом прибежала мадам Горбушкина и потребовала драгоценный молоток назад. Затем в мою квартиру позвонила их двенадцатилетняя дочь. Эта худущая как жердь девчонка сказала: «спасибо» и попросила какой-нибудь еды для себя и своих братьев и сестёр. Пришлось отдать девочке кастрюлю с недавно сваренным куриным супом, так как дети – это святое. И в СССР было всё для счастливого детства.
Поэтому во второй половине дня я сбежал из этой нехорошей квартиры, проклиная тот день, когда согласился пожить в подобных хоромах. Поел я уже в ресторане на Невском. А затем направился в Дом ленинградской торговли, что располагался на пересечении улицы Желябова и Волынского переулка. Там в это 30-е декабря было просто не протолкнуться. Ленинградцы словно с цепи сорвались в поисках новогодних подарков. Кроме того, здесь на первом этаже установили большую искусственную ёлку и дополнительные торговые ряды с новогодними игрушками, где были навалены: блестящие шарики, стеклянные зайцы, белки, медведи и конечно же шишки с гирляндами.
Правда мне эти игрушки были ни к чему, так как у меня и ёлки-то никакой не было. Но взбудораженной толпе разве что-то объяснишь? Вот я и пробирался еле-еле к каким-нибудь более практичным товарам. Однако меня неумолимо отнесло к стеллажам с книгами. Я ещё подумал: «Взять что ли что-нибудь для легкого чтения в электричке?». И тут мои глаза упали на скромную книженцую, которая называлась — «Следователь по особо важным делам». Я протянул к ней руку и мои мощные баскетбольные пальцы соприкоснулись с нежной женской ладонью. Я повернул голову и не поверил своим глазам — на меня смотрела Лена Орехова, которая тоже заинтересовалась этой книжкой.
То есть в этой дикой гудящей толпе, где проще было потеряться, чем встретиться, я столкнулся с девушкой, о которой думал все последние дни. Вот и не верь после этого в ангелов хранителей.
— Привет, — опешил я.
— Здравствуй, — натужно улыбнулась Лена. — Выбираешь новогодний подарок для своей новой подруги?
— Какая ещё подруга, когда я весь декабрь провёл в разъездах? — хмыкнул я и мысленно про себя добавил, что встреча с Живиле — это не в счёт. Такие любовные интрижки нельзя сравнивать с серьёзными отношениями.
— Тогда почему ты мне не позвонил?
— Я звонил несколько раз, но твоя мама сказала, чтобы я тебя больше не беспокоил. Вот я тебя и не беспокоил.
— Когда это она такое говорила? — нахмурилась Лена.
— Молодые люди, вы покупать что-то будет? — влезла между нами какая-то суетная женщина.
— Нет, — хором ответили мы и отошли в сторону от стеллажа с книгами.
Слева и справа от нас перемещались какие-то люди в шубах и в пальто, а мы стояли друг напротив друга, словно на маленьком островке в бушующем море людской толпы.
— Я звонил где-то в начале декабря из Каунаса, — смущённо пробурчал я.
— Начало декабря, это когда я вернулась из Москвы, — задумчиво проговорила Лена. — Господи, так она тебя перепутала с одним сумасшедшим поклонником из института. Он мне весь телефон оборвал. Я ему раз сказала, чтобы он отвязался. Два сказала. А он ничего понимать не хочет и не желает.
— Может мне ему стоит об этом сказать? — улыбнулся я. — Я недавно заметил, что у меня неплохой дар убеждения.
— Было бы замечательно! — захихикала девушка. — Кстати, а ты где встречаешь Новый год?
— В Выборг хочу съёздить к родственникам.
— А давай этот Новый год встретим вместе? — предложила она.
— Замечательная идея, — засмеялся я. — Что ж она мне самому в голову не пришла?
— Кто-то из двоих должен быть умным, — прыснула от смеха моя подруга Лена.
Глава 20
В Выборг, в город своего босоногого детства, я приехал только через несколько дней — в воскресенье 4-го января. Ибо 31-е декабря и все последующие посленовогодние январские дни я провёл в обществе Лены, с которой у меня завязались настоящие и крепкие отношения. По крайней мере, мне так хотелось думать и так казалось. Лена была умна, красива, вкусно готовила и мне было комфортно с ней говорить на самые разнообразные темы.
Что касается соседей алконавтов, то глава семьи, товарищ Горбушкин, сдержал обещание и 2-го января привёл-таки подмогу. Эти нехорошие мужчины переполошили весь двор, долго орали и грозились меня закопать. Поэтому мне ничего не оставалось, как выйти на улицу и прямо на глазах у школьников, которые в хоккейной коробке гоняли шайбу, закопать всю эту гоп-компашку в снег, само собой в целях профилактики правонарушений и пропаганды здорового образа жизни. Поэтому Горбушкин ни вчера, ни сегодня утром больше не буянил. А соседи нашего подъёзда буквально косяком потянулись в мою квартиру, чтобы сказать несколько приятных слов благодарности. Я даже подумал, что жаль будет съезжать отсюда в конце января.
Тем временем я подошёл к родному дому и нажал на кнопку звонка. Сторожевой пёс Тузик, выбежав из будки, на сей раз меня признал и вместо злого рычания и грозного лая до моих ушей донёслось чуть слышное погавкивание и жалобный скулёж. Тем самым Тузик давал понять, что он меня помнит, рад видеть и спрашивает: «Что вкусненького я ему принёс?».
«Извини, братец, про тебя-то я и забыл. В следующий раз куплю тебе сладкую косточку», — мысленно буркнул я и ещё раз вдавил кнопку звонка.
Наконец из придомовой пристройки вышел дед, сжимая в руках кочергу. Именно такую картину я рассмотрел в шель между досок ограды.
— Чё надо⁈ — рявкнул он. — Я же сказал, что интервью больше не даю!
— Григорий Фадеевич, это я — Миша, — помахал я рукой из-за высокого и плотного ограждения. — С Новым годом! С новым счастьем!
— Не ори, — проворчал дед, быстро открыв мне дверь.
Затем он выглянул на улицу и посмотрел — нет ли за мной хвоста? А потом так же быстро втянул за калитку во двор.
— Чё случилось-то? — зашептал я.
— Копает под тебя кто-то, Миша, — прошептал дед и повёл меня в дом. — Давеча пришёл один. Вот такой — подпиздыш, — дед обозначил рукой рост незнакомца примерно в метр сорок. — Представился корреспондентом «Комсомольской правды» и стал задавать какие-то нелепые вопросы. А потом он нам с Полиной что-то подсыпал в чай и мы буквально на минуту вырубились. И мне кажется, что я ему сболтнул лишнее. И теперь кто-то знает, что ты — самозванец.
Последние слова дед произнёс шёпотом, так как бабушка, Полина Никаноровна, была не в курсе, что я не тот Миша, за которого себя выдаю. Это известие, словно тяжёлая дубина, шарахнуло меня по голове. И я сразу же представил себя сидящим в комнате без окон и опутанным проводами, а вокруг меня суетятся врачи в белых халатах, пытаясь разгадать тайну перемещения во времени. «Меня же живым из этих застенков не выпустят», — проворчал я про себя. И тут из большой комнаты вышла совсем молодая бабушка и крикнула: