Аллей-уп. Том 2 (СИ), стр. 43

Но не зря люди говорят: «поспешишь — людей насмешишь». Парни в белых майках так разогнались, что потеряли мяч, передавая его друг другу. И этот баскетбольный снаряд достался Кузе. После чего он бросил его в моём направлении и крикнул:

— Давай, Майк, ещё штуку!

Поэтому я прошёл с мячом на половину соперника и на последней секунде выстрелил с тех же самых восьми метров. Я даже не наделся, что попаду. Так — шмальнул на всякий случай. Однако мяч и в третий раз опустился в кольцо каунасского клуба — 63:103. Может быть поэтому зрители каунасской арены встали и после финального свистка аплодисментами поблагодарили нашу ленинградскую команду за игру.

— Извины, я быть не правда, — сказал мне молодой игрок «Жальгириса», с которым мы немного поругались.

— Ики грейта, — улыбнулся я, сказав ему по-литовски: «До скорой встречи».

Глава 16

— Придёшь сегодня ко мне? У меня скоро смена заканчивается? — спросила по-литовски сотрудница гостинцы «Балтия» Живиле Юкнайте, когда я поджидал в фойе на ресепшене Сашу Белова, Володю Жигилия и ещё одного баскетболиста московского «Динамо», Сашу Сидякина.

Всей этой компанией мы намеревались посетить этим вечером местное злачное заведение под названием «Гильдия». На часах было всего несколько минут десятого. В это время только-только началась игра между минским РТИ и вильнюсовской «Статибой». Мы же свои матчи на сегодня уже отыграли. Так «Динамо» переиграло ереванский СКИФ — 98:76, а наш «Спартак» одолел «Жальгирис» — 69:103. Кстати, по протоколу выходило, что я набросал целых 48 очков.

— Если хочешь, то приду? — ответил я так же по-литовски этой миловидной барышне. — Сейчас прогуляюсь с друзьями в ваш ночной бар, в «Гильдию», и посмотрю, чем он отличается от ресторанов Питера.

— Какой же это ночной бар? — захихикала Живиле. — Это обычный пивной ресторан, который закрывается в одиннадцать. И нет там ничего интересного, — барышня обиженно надула губки.

— Тогда ровно в одиннадцать буду у тебя, — улыбнулся я.

И в этот самый момент из лифта вышли Белов, Жигилий и Сидякин. Все одетые по последней советской моде — в брюки клёш, в дублёнки маде ин оттуда и в меховые шапки «формовки». Никогда я не понимал этой странной тяги к «формовкам» — затылок в тепле, а уши на морозе. Поэтому я оделся демократично, почти как мои сверстники из будущего: классические джинсы, американская армейская куртка парка и вязаная шапочка на голове. С таким шикарным капюшоном как у парки никакие «формовки» и ушанки вообще не требовались.

— Ики пасиматимо, (До свидания), — сказал я Живиле и пошагал вместе с парнями на улицу.

К слову сказать, улицы Каунаса были неплохо освещены и народу в этот субботний вечер прогуливалось здесь немало. Мы свернули с проспекта Витауто на аллею Свободы и мимо костёла Святого Михаила Архангела, который ничем не отличался от подобных православных храмов, направились в старую часть города. На этой аллее Лайсвес работало множество кафешек и маленьких магазинчиков, словно мы окунулись в девяностые или в нулевые годы, когда торговые точки пооткрывались на каждом углу. И мне в какой-то момент стало интересно — неужели они все государственные?

— А здесь хорошо, чистенько и красиво, — признался Володя Жигилий.

— Всё потому что этих литовцев немцы к порядку приучили, — со знанием истории хмыкнул Саша Сидякин.

Сидякин имел рост около 190-а сантиметров и на фоне нашей гулливерской компании выглядел самым низким. Зато Саша являлся самым старшим из нас. Ему уже стукнуло 26 лет и за свою карьеру он успел стать бронзовым призёром чемпионата мира 1970-ого года и успел выиграть Кубок Европейских чемпионов 1969-го года в составе ЦСКА.

— Тогда вопрос из зала, — захихикал я. — Почему эти немцы нас к порядку не приучили? Почему в ленинградских дворах вечно стоит какой-то свинарник и никому до этого нет дела? Или идёшь по парку — сидит компания, пьёт пиво, тут же бросает окурки и плюёт семечки. Можно конечно за подобное варварство надавать и по шее, только с каждым драться-то не будешь.

— Когда это немцы нами управляли? — чуть ли не хором спросили меня парни.

— В смысле? — захохотал я. — А Романовы по-вашему кто? Романовы — это одна из ветвей немецкой Ольденбургской династии. Вам этого на уроках истории разве не рассказывали? Они мало того что все были немцами, так ещё и женились на немецких принцессах. Сейчас вспомню, — остановился я посреди улицы и почесал затылок. — Жену Николая Второго звали Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская. Я в школе по этой теме доклад писал, чуть все извилины себе не заплёл, пока имя это запомнил. Ха-ха-ха.

— Значит ты хочешь сказать, что свинство — это часть нашей русской натуры? — обиделся Сидякин.

— Нет, не хочу, — буркнул я. — Просто у нас неправильно объясняют, что такое патриотизм. Что пишут каждый день в газетах? Что мы обязаны потуже затянуть пояса, чтоб догнать и перегнать Америку, Европу и Японию. А что требуют от нас, спортсменов? Что если мы — патриоты, то должны непременно выиграть всё золото мира. Есть к этому какие-то предпосылки или нет — это никого не волнует. Даёшь рекорд! Патриотизм же заключается в том, чтобы не гадить на своей земле, чтобы не воровать у государства, не обворовывать и не обманывать собственный народ и по возможности делать жизнь своей страны лучше. Я как-то раз видел, как один товарищ проехал на хорошей машине и выбросил пакет с мусором прямо на обочину. А у самого на заднем стекле огромная патриотическая наклейка с флагом эээ… СССР, — я чуть не ляпнул про флаг России с имперским двуглавым орлом.

— Ладно, хватит митинговать, — нахмурился Саша Белов. — Пошли в кабак.

От аллеи Свободы до ратушной площади, где находился ресторан «Гильдия», нам пришлось пройти по какой-то кривой узкой улочке порядка километра. Кстати, саму ратушу, в которой угадывались общие архитектурные черты Петропавловского собора, жители Каунаса использовали как дворец бракосочетаний. И это было очень удобно. Расписался, вышел счастливым на площадь, сделал памятные фотографии на фоне живописных старых домиков и пошёл отмечать свою свадьбу в ресторан, где все тебе рады.

Нам же в ресторане явно были не рады. И пока мы от входа в заведение направлялись к барной стойке, я на себе буквально кожей почувствовал десятки недружелюбных взглядов. Дело в том, что примерно три года назад какой-то студент поджёг себя прямо перед зданием музыкального театра и в предсмертной записке обвинил в этом советский режим. После чего начались массовые беспорядки, сотни людей получили ранения и погиб ещё один военнослужащий.

«Зря мы сюда сунулись, — подумал я про себя. — И посидеть спокойно не дадут и в пиво наплюют».

— Добрый вечер, — поздоровался с нами по-литовски бармен. — Я очень сожалею, но свободных столиков у нас на сегодня нет.

Парни покосились на меня, ни слова не понимая из речи полного и бородатого литовца. Я же посмотрел по сторонам и обнаружил пару свободных столиков. Что касается интерьера, то ничего сверхъестественного в нём не было. Стены из обычного красного кирпича. Приглушенный жёлтый свет от стилизованных под старину ламп добавлял немного сказочности, но такого антуража я насмотрелся вдоволь у себя в будущем. Ещё здесь так же имелись мощные деревянные столы и такие же жёсткие деревянные стулья. Кроме того в соседнем зале звучала иностранная музыка и танцевала местная молодёжь.

«Обычный пивной ресторан, — подумал я и увидел дух официанток. Эти барышни были одеты в короткие юбочки и ходили между столиками в белых перчатках. — Вот к кому меня Живиле приревновала!».

— Лабас вакарас, — поздоровался я с барменом и на ломанном литовском языке сказал, — налей-ка нам, братец, по кружечке пива. А на закуску сделай ваши фирменные колбаски. Мы посидим около барной стойки и через полчаса уйдём. У нас завтра игра в вашем баскетбольном дворце спорта. И нам засиживаться здесь некогда.

— Ты — литовец? — опешил бармен.