Аллей-уп. Том 2 (СИ), стр. 40
— В тридцать лет, Зяма, жизнь только начинается. И у меня, кстати, тоже, — криво усмехнулся я.
В этот момент соперник разыграл мяч из-за лицевой линии и я резко пошёл в отбор. Игрок СКИФа засуетился и отдал на своего партнера очень плохую передачу. Из-за чего мячом завладел наш Сергей Кузнецов, автор прошлогоднего золотого броска. Но за 5 секунд до перерыва он отчего сам бросить не рискнул. Вместо этого Кузя сделал пас в моём направлении, а так как в защите соперника творился какой-то бедлам, я спокойно вошёл в трехсекундную зону и закинул в корзину ереванской команды элегантную «бомбочку». И уже при счёте 69:32 судья, сжалившись над СКИФом, дал свисток на перерыв. Я же, направляясь в подтрибунный коридор, еле заметно кивнул головой Живиле и та мне улыбнулась в ответ.
— Ты чего сегодня такой нервный? — зашипел на меня вечно недовольный Владимир Кондрашин.
— А он напряжение вовремя не скинул, вот и нервничает, — захохотал Арзамасков.
— И по всей видимости, Майк, его сегодня скинет! — гаркнул кто-то из моих товарищей и вся команда громкого загоготала.
Петрович недовольно закряхтел и сказал мне:
— Знаешь что, Миша, усажу-ка я тебя во втором периоде в запас.
— Чтобы ты посидел и подумал о своём поведении, — опять съязвил Зяма, повеселив команду.
— Делайте, что хотите, — тяжело вздохнул я.
Глава 15
Каунасский дворец спорта располагался на небольшом холме в окружении двух парковых зон. С востока эту арену огибал большой лесопарк Ажуолинас, а на западе под пригорком размещался маленький парк Витауто. И дорога от дворца спорта до гостиницы «Балтия» проходила именно по этой зелёной зоне. Деревья к этому моменту стояли голые. Пешеходные дорожки подсвечивали жёлтые уличные фонари и заблудиться здесь было просто невозможно. Однако, когда мы всей командой возвращались с матча, я умудрился потеряться, ускользнуть от нашего дружного коллектива и строго главного тренера Кондрашина. Не мог же я бросить Живиле Юкнайте около одиннадцати часов вечера одну и не проводить беззащитную барышню до дома?
Кстати, первый матч против СКИФа закончился с разницей в сорок очков — 106:66. Первый период ереванская команда полностью провалила. Зато во второй 20-минутке, когда Кондрашин усадил меня в глухой запас, СКИФ чуть-чуть пришёл в себя и проиграл более пристойно — 37:34. Я же после игры пребывал в смешенных чувствах. С одной стороны внёс в копилку своей команды 38 очков и это было хорошо. А с другой, меня удручала ситуация с подругой Леной и общий уровень чемпионата СССР. Ведь ереванская баскетбольная дружина оказалась в разы слабее, чем американская команда какого-нибудь крохотного университета.
«Посмотрим завтра, что из себя представляет местный „Жальгирис“, — думал я, шагая по аллее парка. — Но если и он окажется всего-навсего чуть сильнее СКИФа, то так можно будет и в баскетбол разучиться играть. Хоть бы с январским турниром всё срослось».
— Атсипрашау, тренерис ужлайкэ, (Извини, тренер задержал), — сказал я Живиле Юкнайте, вернувшись обратно к центральному входу во дворец спорта, где мы договорились встретиться после игры.
— У тебя ужасный акцент, — ответила тоже по-литовски Живиле и хитро улыбнулась.
«Учитывая, что я учу ваш язык всего второй день, то у меня просто шикарное произношение», — захихикал я про себя.
— Почему ты не играл после перерыва? — спросила она и, взяв меня под руку, повела в сторону двухэтажных частных домиков, которые располагались чуть южнее дворца спорта. — Ты разозлил чем-то вашего главного тренера?
— Кондрашина невозможно разозлить, он и так всегда злой, — тихо засмеялся я. — Более хмурого человека я в своей жизни ещё не встречал.
— А ты значит — весёлый парень?
— Я где-то читал, что уныние — это грех, — ответил я. — Хотя признаюсь, некоторые жизненные ситуации просто выбивают из седла.
— Ишмушти иш вежу, — поправила меня Живиле. — Таак должно сказать, кода тибя выбиваад иш седла, — она перешла на ломанный русский язык.
«Почему вежа? — пробурчал я про себя. — Когда по-литовски седло — это бално, а вежа — это по-русски будет колея? Да уж, чужой язык — потёмки, и в некоторые его тонкости вникать нужно ни один год».
Тут мы остановились напротив трёхэтажного аккуратного домика. Впрочем, окна первого этажа начинались на уровне тротуара и вряд ли этот полуподвал являлся жилым помещением. Скорее всего данный полуподвал использовали как кладовку или как место, где дети могли вдоволь порезвиться. Поэтому я мельком бросил взгляд на правую руку своей спутницы и убедился, что у Живиле отсутствует обручальноё кольцо. Так как не хотелось бы на ровном месте влипнуть в семейные разборки.
— Здесь на втором этаже я и живу, — сказала она по-литовски. — Этот дом на две семьи, но мне нравится. Отсюда через парк Рамибес всего пятнадцать минут до гостиницы. Это очень удобно. Зайдёшь ко мне выпить кофе?
— Зайду, — по-простому кивнул я.
* * *
В гостиничный номер я вернулся ближе к утру. Ибо процесс распития кофе плавно перетёк в поцелуи, а поцелуи постепенно закончились более откровенными ласками, во время которых я совершенно перестал следить за часами. Потом Живиле пожаловалась на свою одинокую жизнь, что с мужем-алкоголиком она развелась два года назад, что ребёнок сейчас живёт у бабушки, а она чуть ли не круглосуточно пропадает в гостинице и ей некогда заняться своей личной жизнью. Я же сказал, что её история будет понятна многим советским женщинам и со временем, в будущем, крепких и счастливых семей станет всё меньше, а одиноких людей всё больше. Поэтому с этим надо просто смириться и жить дальше.
— Ты чё с ума сошёл? У нас же сегодня игра? — выглянув из-под одеяла, проворчал Саша Белов, с которым меня поселил Владимир Кондрашин.
Петрович почему-то решил, что тем самым я буду на Белова положительно влиять. А к нашему «гуливану» Зяме он приставил серьёзного и ответственного Андрея Макеева. Но вышло так как вышло — первым в этой поездке в загул пустился именно я.
— Да я в порядке, алкоголь не употреблял, — буркнул я, снимая с себя верхнюю одежду.
— А чем же ты тогда занимался? — захихикал Белов.
— Учил литовский язык методом глубокого погружения в носителя этого самого языка, — хмыкнул я. — Вот увидишь, через три дня я буду болтать на местном наречии, как самый типичный литовский националист. — Далее я включил свет в ванной комнате и поинтересовался у Александра. — Скажи, Кондрашин в курсе, что я не ночевал в номере?
— Да ему начхать, — усмехнулся мой новый сосед. — Правда если завтра ты напортачишь в игре, то он тебе все прегрешения вспомнит и вставит по первое число. А так его наши загулы мало интересуют. Слушай, а чё ты по поводу календаря возмущался в автобусе? Какая тебе разница — как и кого обыгрывать?
На этот вопрос я ответил лишь спустя пару минут, когда как следует почистил зубы.
— Да тут всё просто, — сказал я, высунувшись из ванной. — Тебе в Штатах понравилось играть при 15-тысячных трибунах?
— Так-то да. Играть, когда ревут трибуны — это кайф. Кровь бурлит, сердце стучит в голове кавардак. Ха-ха.
— Вот и мне понравилось. А сегодня, то есть вчера на нас пришло всего две с половиной тысячи. И виноваты в такой посещаемости чиновники из Спорткомитета, которые составили такой тупой календарь. Я перед отъездом полистал «Советский спорт» и там вообще нет никакой информации, что завтра стартует чемпионат СССР по баскетболу! — я от бессилия всплеснул руками. — Ни составов команд, ни интервью с тренерами. Вообще ничего. Зато на одной странице подробно расписано, как научить школьников пинать ногой мяч. Наш второй по популярности в мире вид спорта опустили на маргинальный уровень. Даже для шахмат выходит еженедельное специальное газетное приложение, а для баскетбола ничего. Такими темпами мы быстро потерям свои ведущие позиции в мире. И его место тут же займут — югославы, испанцы, греки, итальянцы, французы, бразильцы, австралийцы, аргентинцы и даже немцы. А где же там наша матушка Россия? А она прозябает на самых далёких спортивных задворках.