Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 38
На борту был еще один важный пассажир — жена влиятельного пилота. Она прошла в VIP-зону. В полночь наступал ее день рождения, поэтому представитель Sabena в Монреале попросил меня украсить бар самолета Jumbo Jet шариками и принести ей торт со свечками. В верхнем отсеке «Боинга 747–100» был бар, где пассажиры из первого класса могли что-нибудь выпить.
Где-то часов в десять вечера, во время обслуживания, ко мне в панике подбежала женщина и сказала, что тот голландец умирает. С монитора действительно раздавался только звук «тюююююю». Там суетился доктор, а пассажиры были заняты ужином, — вспоминает Нора. — Мои коллеги наливали вино, ведь нужно было продолжать обслуживание. Плохо было то, что за закрытыми занавесками горел свет, и из-за этого они становились прозрачными. То есть люди сидели и ели, глядя на умирающего мужчину. «У меня в горле кусок застрял», — пожаловалась потом одна пассажирка. Я это тоже упомянула в своем отчете о том рейсе.
После того как он умер, в баре собрались я, капитан и доктор — нужно было заполнить необходимые документы. Затем мы позвали его супругу. Она восприняла его смерть относительно спокойно и сказала, что у нее было мало надежды на лучшее. Доктор сделал ей укол, и, пока она успокаивалась, я начала надувать шарики. Именинница сказала, что мы не должны были разыгрывать для нее такую комедию, но мы все равно запели «Happy Birthday».
Все это время мой предшественник сидел где-то в углу с бокалом шампанского. «Je m’en fous!» [151] — крикнул он. В Брюсселе его с цветами и угощениями ждали коллеги, но они так и не увидели его спускающимся по трапу. Зато рядом с самолетом стояла труповозка. Потом они сказали мне, что подумали, что в ней был он. Конец! Можете над этим смеяться или плакать, но я этот рейс точно никогда не забуду.
Еще одна душещипательная история произошла во время особого рейса после Второй мировой войны, — продолжает Нора. — Он был организован для немецких девушек, у которых завязался роман с американскими солдатами как раз тогда, когда их мужчинам разрешили вернуться в Америку. У многих из них уже были дети от их американских любовников. Мы летели со всеми этими невестами из Франкфурта в Нью-Йорк. По-моему, там было всего два стюарда, а остальные — стюардессы, и многие из них были медсестрами. Под полками для ручной клади висели крюки, на которые можно было повесить полоски красной ткани — получались гамаки для малышей. Наш самолет был заполнен кричащими детьми, бутылочками и подгузниками. В то время выпускались плакаты с изображением стюардессы и малыша на ее руках. Под ними был слоган: «Sabena: ты в хороших руках».
Ночью мы выключили половину ламп, потому что они светили в лица малышей. В ту ночь умер один ребеночек. Он перевернулся в том гамаке, его стошнило, и он захлебнулся. Его мама, вероятно, устала и уснула. Стюардесса, которая там дежурила, тоже ничего не видела. Мы же не можем заглядывать в каждую люльку. Все чувствовали себя ужасно».
Это девочка!
Как и в мире, над которым они парят, в самолетах также происходят и смерти, и рождения. «По пути из Лос-Анджелеса в Атланту нам пришлось сделать посадку в Аризоне, потому что у нас на борту начала рожать женщина, — рассказывает Жюли. — Это была молодая филиппинка. Мне кажется, ей было лет семнадцать-восемнадцать, и на самом деле ей нельзя было лететь в ее положении, но она надеялась родить в Штатах. Мы обучались медицине для каждого случая, но роды обычно не случаются на борту. Кроме того раза.
Мы забрали девушку в камбуз в задней части самолета, и там на свет очень быстро появился ребенок. Пухленькая девочка. Самолет должен был совершить вынужденную посадку, потому что роды доставили много неудобств другим пассажирам, хотя все были в восторге. Мы сообщили по интеркому: «It’s a girl. She’s OK. Mommy is OK» [152]. Все громко зааплодировали. Это была трогательная красивая история».
«По пути в Сеул одна женщина неожиданно начала рожать. Раз! — и все случилось, — говорит Мари-Поль. — В каждой авиакомпании свои правила на этот счет, но в Saudia нам нельзя было перерезать пуповину. Это мог делать только врач. В тот раз родилась девочка. Это был по-настоящему счастливый момент».
Лилиан пришлось принимать особенные роды: «В 1977 году шла война между мусульманами и христианами на Мадагаскаре. Нам нужно было эвакуировать христианских жителей с Коморских островов, которые находятся неподалеку. Для этого мы совершали по три рейса в день. Самолет всегда был заполнен, люди сидели друг на друге. Неожиданно одна черная женщина позвала меня. У нее отошли воды, и она начала рожать. Мы уложили ее на трех задних сиденьях.
Ребенок родился сразу. Мне было двадцать восемь или двадцать девять лет, и я подумала: а у нас роды длятся так долго! Одна из тех медсестер, которые были на борту, перерезала пуповину. Мы дали малышке немного кислорода и закутали ее в фирменное полотенце Sabena — у нас ничего другого не было. Члены экипажа подарили матери немного денег, и она назвала дочку Сабеной».
От фарфора до пластиковой посуды
Гастрономия на высоте
«Chicken or pasta?» [153] — это классический вопрос, который задает кабинный экипаж, когда подает еду, позволяя пассажирам выбрать один из двух вариантов. Но это самый скудный сценарий. В годы расцвета гражданской авиации еду готовили звездные шеф-повара, а бортпроводники сервировали ее так, что пальчики оближешь. Куда девались лобстеры, икра, фарфор и дамаст? Краткая история роскошной жизни на борту.
«Стюардесса для пассажиров — это хозяйка на борту. Они должны чувствовать себя желанными гостями, как будто мы принимаем их у себя дома. Хорошая еда и напитки — неотъемлемая часть гостеприимства», — считает Шанталь, которая работает в этой области уже двадцать пять лет. И все же долгое время эта задача была трудновыполнимой. В первые годы существования бельгийской гражданской авиации бортпроводники не могли предложить своим пассажирам ничего, кроме сэндвича с ветчиной и сыром.
«В старых бомбардировщиках не было кухни, поэтому я могла подавать только холодные закуски, — говорит Нира, которая летала с 1947 по 1949 год. — Перед отправлением я должна была заказывать контейнеры с обедом в соответствии с количеством человек, которые летели в самолете. В тех контейнерах находились бутерброд или половина цыпленка с жареной картошкой. В качестве столового прибора был только деревянный нож, потому что большинство закусок можно было есть руками. Пассажирам я говорила: «Послушайте, когда вы закончите, положите все обратно в контейнер, а его — под свое сиденье, потому что у меня нет места, где хранить все это.
Когда мы приземлялись, я должна была сказать местному представителю, что мне понадобится на следующий день: тридцать пять порций обеда, тридцать пять яблок или бананов. Я сразу же расплачивалась наличными, как и за отель для экипажа. Иногда в моем чемодане было 400 000–450 000 франков — в долларах или фунтах стерлингов. Кредитных карт тогда не было. Но что действительно было — это жевательные резинки. Я их раздавала пассажирам против боли в ушах».
Авиакомпания Air Transport была очень скромной. В крупных компаниях во времена Ниры на борту стали появляться оборудованные кухни. В первом меню Sabena в 1935 году были сэндвичи с сыром и салями, а с 1948 года стали подавать горячие блюда. На борту даже был повар: он готовил еду и украшал тарелки. Это должно было создавать обеспеченным пассажирам ощущение, будто они сидят за столом в настоящем ресторане.
«Один раз в неделю был специальный рейс в Элизабетвиль на DC-6, в котором был только первый класс, — рассказывает Элиз, которая получила свои крылья в 1956 году. — По-моему, там могло находиться только тридцать пассажиров, и в основном они были из Union Minière. Это предприятие, сейчас известное как Umicore, занималось добычей полезных ископаемых в колонии. Еда на борту была очень хорошей, и мы сервировали ее на фарфоровых тарелках».