Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 35

Обычно мы доверяем командиру, но после того рейса я уже не могла безоговорочно это делать. Мне так хотелось убежать с того самолета! Моя судьба решалась без меня. В конце концов тому командиру пришлось отчитываться за свой поступок перед начальством. Я тоже должна была написать рапорт, но в тот день я увидела капитана, бледного и выбитого из колеи. Я подумала, что он получил серьезный выговор, но оказалось, что в то утро неожиданно скончался его отец. Я выбросила свой рапорт, подумав, что сейчас для него неподходящее время.

Я просто продолжала работать, но при взлетах и посадках с меня тек пот. Я стала проверять больше вещей, чем обычно. Моя коллега, которая сейчас работает в Brussels Airlines, сказала, что каждый раз во время взлета она думает о том рейсе из Эйлата. Годы спустя, когда я уже не была стюардессой, я по-прежнему испытывала панические атаки. В самолете, в машине, стоящей в пробке, — везде мог начаться приступ клаустрофобии. Если я сейчас отправляюсь в отпуск на самолете, я должна принять таблетку. Глупо, да? И все это из-за того, что тогда нас держали в неведении».

«Есть здесь кто-нибудь?»

Лилиан, которая раньше работала в Sobelair, говорит об авиакатастрофах еще сложнее. Первая из них случилась 15 февраля 1978 года на Тенерифе. Она так и не смогла ее забыть. «Я работала в задней части салона вместе с моей коллегой Лией, — вспоминает она. — Мы думали, что приземлимся, как обычно, но самолет грохнулся на землю и продолжил движение. Выяснилось, что не раскрылось переднее шасси, но в тот момент ни я, ни Лия об этом не знали. Конечно, все вынесли уроки из своих ошибок. Потом появилась система оповещения, с помощью которой пилоты могли предупреждать экипаж о таких происшествиях вовремя.

В тот раз на Тенерифе на борту было 188 пассажиров и грудной ребенок. Когда мы с Лией увидели дым в начале салона, то решили эвакуировать людей. Теоретически у нас на это было всего лишь девяносто секунд, но на самом деле все длилось около трех минут. Эвакуация прошла очень быстро, потому что мы знали, что надо делать. Когда все завершилось, я еще раз зашла в салон. Из-за дыма я ничего не видела и на всякий случай прокричала два раза: «Est-ce qu’il y a encore quelqu’un?» [146] Лия взяла меня за руку и сказала: «Пойдем, мы уходим». Мы выпрыгнули из самолета последними.

Я так и не видела пламени, но оказалось, что пожар вспыхнул под кабиной пилотов, и через час крыша самолета полностью сгорела. Мои воспоминания все еще свежи, когда я смотрю на эту фотографию. У нас не было никаких документов, ничего больше, все сгорело. К счастью, пожарная бригада находилась там же. За семь месяцев до этого на Тенерифе произошла ужасная катастрофа, в которой два «Боинга 747», из Pan Am и KLM, столкнулись друг с другом. В ней погибли 583 человека. Когда я увидела пожарников внизу около нашего надувного трапа, то подумала: уф, мы спасены».

Линда умерла, Глория жива

Как будто той первой катастрофы было недостаточно в судьбе Лилиан — три года спустя она пережила еще одну: «Для меня Тенерифе — по-настоящему несчастливый остров, потому что вторая катастрофа тоже случилась по пути в Лас-Пальмас и на Тенерифе. Это произошло 29 марта 1981 года. Через какое-то время после взлета в Брюсселе нам пришлось развернуться. Один из двигателей «Боинга 707» загорелся. Мы должны были совершить аварийную посадку с полными баками. Самолет остановился уже на траве рядом с посадочной полосой, потому что тормозная система не выдержала нагрузку. Мы смогли эвакуировать всех пассажиров, их было 110.

Когда я после этого пришла в комнату для персонала, коллега попросила меня зайти в медицинскую службу. Там сидела пассажирка, которая сильно вывихнула стопу. Как это случилось? Пострадавшая женщина тоже была на борту во время той катастрофы в 1978 году. Когда она увидела, как надуваются трапы, она так запаниковала, что не заметила, что трап у ее выхода еще не раскрылся. Она прыгнула вниз и оказалась на твердом бетоне. Мне не верилось, что мы обе пережили два этих проклятых момента».

Глория тоже была там в 1981 году: «Во время жесткой посадки Лилиан обнимала меня. Я спросила ее: «Мы погибли?» Все выглядело таким зловещим. Я как раз закончила завтракать — значит, мы уже были в воздухе, — когда услышала громкий удар, и все вокруг стало красным. Лилиан бросилась в кабину пилотов, чтобы рассказать, какой именно из четырех моторов загорелся. Мы все видели то пламя. Сразу же после этого пилоты совершили крутую посадку. Вся жизнь пронеслась перед глазами.

Самое ужасное, что за день до этого я поссорилась со своим мужем и сказала: «Лучше мне в воздухе взорваться, чем жить в этом браке». Я не видела никакого выхода, но во время той аварийной посадки у меня появилось чувство вины. Может быть, я и хотела умереть, но пассажиры, мои коллеги и мои дети не должны были за это расплачиваться. И тот бедный командир. Это был его последний полет перед уходом на пенсию, и у нас на борту были приготовлены шампанское и икра.

Я начала молиться, чтобы выжить. Я обещала, что если это получится, то я снова буду ходить в церковь. С тех пор я держу свое слово. Мое настоящее имя — Глория-Линда, но до той аварии все называли меня Линдой. После этого я сказала: «Линда умерла, Глория жива». Как Глория я регулярно хожу в церковь. Там я познала, что мы должны быть готовы умереть каждый день. Так я и живу сейчас. Та катастрофа показала мне совершенно другой путь».

Летающие медработники

Жизнь, смерть и все, что между ними

В начале тридцатых годов все американские стюардессы должны были не только очаровательно выглядеть, чтобы сделать рейс приятным для пассажиров мужского пола, но и иметь диплом медсестры. Это давало им определенный багаж знаний, чтобы справиться с многочисленными проявлениями морской болезни и несчастными случаями, которые регулярно происходили в первые годы гражданской авиации. Когда Sabena после Второй мировой войны наняла своих первых бортпроводников, они сразу же получили аптечки. На борту они носили их открыто, чтобы успокоить пассажиров. Семьдесят лет спустя курс оказания первой медицинской помощи по-прежнему считается жизненно важной частью обучения, а вовсе не излишней роскошью.

«Почечные и желчные кризы, люди, которые порезались, у которых панические атаки и обмороки — всегда что-то происходит. Особенно если с тобой летят четыреста пассажиров, как было у нас в «Боинге 747», — говорит Ричард, который летал до 2001 года. «Нужно было очень быстро понять, у кого случилась, например, гипервентиляция, и принести пакетик для рвоты или сразу же дать кислород, — рассказывает Джон, ровесник Ричарда. — В кислороде особенно нуждаются пожилые или полные люди. Или африканцы. Они всегда его выпрашивали. «J’ai mal a la tête, j’ai mal au ventre» [147] — у них всегда что-то болело. Аспирин тоже творил чудеса». Мари-Поль, которая работала в семидесятых-восьмидесятых, также вспоминает, что аспирин решал все проблемы: «Если ты давал эту таблетку кому-нибудь с головной болью, то потом другие пассажиры тоже хотели такую же таблеточку. В большинстве случаев они даже не знали, что это, но ожидали какого-то магического эффекта. Ну да, бортпроводнику приходится съедать пуд соли».

«Во время ночных рейсов в Мекку я часто брала с собой аспирин, — соглашается Кристелл, которая начала работать бортпроводницей в 1990 году. — Многие из пассажиров в определенный момент ударяли себя ладонью по лбу. Это у них была такая манера сообщить, что они тоже хотели бы ту белую таблеточку. Как будто для них это был своего рода наркотик. Они не знали, как использовать туалет или как открыть бутылку с водой, но что такое аспирин — это знали все».