Добро пожаловать на борт! Что делают бортпроводники во время полета и после приземления, стр. 34

Во время турбулентности все взгляды немедленно устремляются на бортпроводников. Если они выглядят спокойными, то и пассажиры на борту успокаиваются. «Я замечала это много раз, — говорит Лилиан, которая работала в Sobelair c 1973 по 2005 год. — Раньше мы выполняли много рейсов на Мадейру. Посадочная полоса там была короткой и лежала рядом со скалами. Самолет садился очень жестко и должен был сразу же тормозить. Однажды пилот не смог приземлиться с первой попытки. Он поднялся вверх, развернулся и снова попробовал сесть. Мы называем это «промахнуться». Моя коллега Франсуа и я стояли в камбузе и думали: ну хорошо, придется еще раз пройти через это. Я что-то быстро перекусывала, и, когда пассажиры увидели меня, они успокоились. Если она при этом еще и бутерброд ест, значит, нет ничего страшного, думали они».

Язык пламени

Однажды Пина испытала панику: «В девяностых годах у Sobelair было так много работы, что им приходилось брать напрокат дополнительные самолеты. В основном это были старые летательные аппараты, за которые не нужно было много платить. Я помню одно довоенное устройство, у которого мотор висел внизу и издавал много шума. Пилоты были из той же страны, где был взят напрокат этот самолет, а в салоне работал персонал Sobelair.

Однажды мы полетели на этом самолете на Тенерифе. Я была старшей бортпроводницей. Почти через два часа полета, когда мы уже закончили подавать завтрак, командир объявил, что через двадцать минут мы снова приземлимся в Брюсселе из-за технического сбоя. Я даже не знала, что мы развернулись, потому что он мне ничего не сказал. Это было против всех правил.

Приземлились мы, к счастью, без проблем. Поломанную деталь быстро заменили, и пассажиры могли оставаться на борту. Через час во время второй попытки произошло то же самое. Снова объявление и снова возвращение в Брюссель. Люди, которые уже пережили первую вынужденную посадку, стали паниковать. Во второй раз даже я испугалась. Тем людям я сказала, что все под контролем, но на своем откидном кресле, спиной к ним, мы с коллегой ругались: «Черт побери, что же это такое?»

Снова оказавшись в Брюсселе, пассажиры отказались лететь на том же самолете в третий раз. Sobelair должна была искать другое воздушное судно, а мы пытались успокоиться. Это был ад, но позже я быстро об этом забыла».

«Материнская компания Sabena была известна своей отличной технической службой, — говорит Анне-Ми, которая проработала там двадцать три года, до ее банкротства. — У нас никогда или очень редко были поломки, потому что техники авиакомпании Sabena отлично проводили техосмотр или ремонт самолетов». Отдел обслуживания на протяжении многих лет создавал себе репутацию. Соответственно, задержка рейсов из-за технических проблем тоже случалась у Sabena очень редко. «Благодаря такому хорошему обслуживанию у меня никогда не было страха, — говорит Анне-Ми. — Даже в те два раза, когда я пережила пожар на борту.

В первый раз я была очень удивлена. Мы вылетали из Атланты и из-за технических проблем должны были дольше запланированного пробыть на земле с пассажирами на борту. Снаружи было очень жарко, но кондиционеры еще не включили, чтобы без необходимости не расходовать топливо. Это привело к образованию конденсации в электропроводке оконного освещения. Результат: два огромных языка пламени во время запуска двигателей. При посадке пассажиры еле передвигали ногами и один за другим медленно заходили в самолет, но когда они увидели это пламя, то все разом, как один, выпрыгнули в проход. У них была паника — самолет вдруг оказался слишком тесным. Мы призвали их к спокойствию и быстро потушили огонь. Вместе с ним убавился и страх пассажиров. Мы летели в Брюссель без оконного освещения с левой стороны самолета.

Во второй раз пожар начался в одном из холодильников в задней части камбуза DC-10, но это была небольшая проблема. Просто потушили и отключили электричество. Пассажиры ничего не заметили».

Важно

Не менее непредсказуемыми и потенциально опасными могут быть своенравные пилоты. Недавнее самоубийство Андреаса Любица из German Wings сильно потрясло бельгийских бортпроводников. «Должно быть, наши немецкие коллеги пережили страшные моменты, — говорит Жаннин, которая работала в Sobelair до 2003 года. — Они должны были заметить, что что-то не так, но ничего не смогли сделать. И пассажиры тоже, в конце концов, должны были узнать об этом и запаниковать. Сложно представить. У меня волосы встали дыбом от этой новости, — говорит Грита. — Но в нашей профессии мы не можем долго зацикливаться на чем-то одном. Ты должен переключиться, чтобы тебя не парализовало окончательно».

«Я тоже об этом думала, когда летела в первый раз после того крушения, — говорит Шанталь из Brussels Airlines. — Но у меня страха не было, а вот многие пассажиры боялись. Один из наших командиров поступил очень разумно. Он обратился ко всем с красивой речью и позволил второму пилоту тоже сделать приветствие. Таким образом, пассажиры на борту поняли, что за штурвалом сидят не какие-то пришибленные люди. Я повторила это еще раз тем дамам, которые все равно были неспокойны: «Наши летчики сегодня в хорошем расположении духа, и они счастливы, что могут летать». Более глубоко я не копала. Не нужно вести психологические разговоры на эту тему».

«После той катастрофы большинство авиакомпаний изменили правила, — говорит Аннеке. — С тех пор как самолет от German Wings разбился, пилотам запретили оставаться в кабине по одному. Если второму пилоту, например, нужно отлучиться в туалет, кто-то из экипажа должен прийти в кабину и стоять там до его возвращения. Если оставшийся пилот замыслит что-то ненормальное, бортпроводник сможет открыть дверь для второго пилота».

Над пустыней

Хильда, молодая коллега Жаннин, смертельно испугалась из-за упрямства пилота: «Однажды мне пришлось пережить очень жесткую посадку из-за проблем с гидравликой: я чуть не задохнулась от ужаса. Но после этого выпила немного портвейна и снова стала летать. Тогда мы уже год летали в Египет: Брюссель — Эйлат, Эйлат — Хургада, Хургада — Брюссель. В Эйлате пилот стал разгоняться по взлетной полосе, а потом — буф — и внезапно остановился. Я была спокойна: может быть, в двигатель попала птица — всякое могло случиться. В тот момент пилот общался с наземной службой. Я все ждала и ждала, но никаких объяснений не последовало. Люди стали спрашивать меня, что случилось, но я и сама ничего не знала. Через пять минут мы снова стали разгоняться, и — хоп — та же самая проблема! И снова тишина. О-ля-ля, подумала я, там что-то не так.

Между тем в кабине пилотов разразился спор: второй пилот хотел остаться в Эйлате, а командир настаивал на взлете. Он хотел добраться до Хургады, потому что там были техники, которые могли осмотреть самолет, а в Эйлате сделать это было некому. Я потребовала, чтобы нам все объяснили — экипаж и пассажиры имеют право знать, что происходит. «Je n’ai pas le temps. Je suis nerveux et ça ne va pas» [145], — ответил командир самолета. Это было неправильно, но я ничего не могла с этим поделать.

Я пробовала успокоить пассажиров и своих коллег. Внезапно я почувствовала, что мы все-таки взлетаем, но что-то показалось мне странным. Мы действительно висели в воздухе, но мы не летели, а парили над пустыней без какой-либо движущей силы. Пассажиры тоже это почувствовали и запаниковали. Я сама поверила в то, что мы разобьемся. На борту был один журналист, и он продолжал задавать вопросы о том, что случилось. Я сказала: «Я знаю так же мало, как и вы!» Я была очень рассержена из-за отсутствия информации.

Через полчаса все закончилось, и мы благополучно приземлились в Хургаде. Оказалось, что один из двигателей не работал вообще. Требовалось четыре дня, чтобы его заменить. Конечно же, пассажиры очень злились. Я попросила командира прийти ко мне после посадки и говорить им au revoir. Он отказался. Атмосфера была напряженной, и нам еще нужно было найти отель для застрявших с нами пассажиров. Что за неразбериха…