Порочное море (ЛП), стр. 99
Пока она не вырезает его сердце.
Зефира подходит ближе, рассматривая, как душа крылатого мужчины — Мортема, осознаю я с тошнотворным потрясением, — покидает его тело смутной тенью, изгнанная в Бездны, прежде чем русалка швыряет его сердце в иссиня-чёрную расщелину в полу. Она разворачивается, словно дело сделано. Словно миссия выполнена. Но она не замечает, что его тело всё ещё позади неё; она не понимает, что он не мёртв. Слёзы текут из её бирюзовых глаз, когда он перерезает ей горло.
Последняя плитка испачкана настоящей кровью.
Багровый отпечаток ладони. А под ним та же красная краска вывела слова: БЕГИТЕ, ПОКА МОЖЕТЕ. БОГ ЗОЛ, И МЫ ОБРЕЧЕНЫ. ВИЛА НЕ СМОЖЕТ СПАСТИ НАС. НИКТО НЕ СМОЖЕТ.
Зефира отшатывается, тоже прочитав эти строки, её ресницы часто вздрагивают. И…
Чёрт. Чёрт.
Вила.
Вила, богиня мерроу. Вила, героиня сказок Зефиры. Не русалка и не демоническая соблазнительница. И уж точно не «пустое место», как утверждал Старейшина Бранч.
Тошнота в моём желудке перерастает в глухую ярость. Чернокнижники ошибались. Мортия ошибается. Если верить этим плиткам, Мортем жестоко убил чёртову богиню. Я делаю шаг назад, натыкаясь на один из столов. Позолоченная устрица падает на пол. Стучит. Зефира резко оборачивается на звук. Её губы кривятся в горькой улыбке.
— Я же говорила тебе, чернокнижник.
Что я могу на это сказать? Всё — абсолютно всё, чему учила Мортия, оказалось ложью. Мортем не был обманут. Мортем не был жертвой. У Мортема была равная ему половина, богиня, которая лишила его бессмертия, потому что — если верить этим плиткам — он сошёл с ума от собственной власти.
Чего ещё мы не понимаем в нашей собственной истории?
Что ещё произошло с мерроу?
— Об этом нет никаких записей. Нигде, — тихо произносит Гавриал, ведя пальцем по контурам мозаики. — Не существует никакой богини моря.
Веспер прочищает горло:
— Вила была Богиней Жизни, Любви и Моря.
Зефира кивает, её горькая улыбка сменяется глубокой печалью:
— А что они должны были сказать гражданам? «Наш собственный бог — чудовище, и мы обречены»? Не самый вдохновляющий лозунг в лучшие времена, а уж тем более, когда бедняки голодают, а их крыши рушатся. Мортии нужно было во что-то верить. Им нужно верить, что они на стороне победителей, сражаются за высшую цель, за добро и справедливость, иначе… ради чего были все эти слёзы и страдания?
Я тяжело сглатываю при этих словах. Вспоминаю сотни, тысячи раз, когда слушал, как мой отец молился в своей комнате глубокой ночью, когда весь дом уже спал.
«Мортем, будь милостив. Молю тебя, сжалься над моим ребёнком. Не позволяй моему отражению проецировать на него те же грехи. Сохрани его. Накорми его. Убереги от беды. Не дай мне погубить его. Пожалуйста. Сжалься, Мортем».
Это воспоминание преследует меня здесь, пока я смотрю на фреску заброшенной утопии, а кровавые потёки на стенах кричат об ужасе того, что здесь развернулось.
Бог зол.
И мы обречены.
Желчь обжигает язык. Ощущение чего-то в корне неправильного пропитывает воздух, холодное и зловещее, как воды, которые выплюнули нас сюда. Стоя так близко к фреске, видя свидетельство того самого, что я искал, пробуя её древнюю магию на вкус, я больше всего на свете хочу отвернуться. Оставить это место и его наследие далеко позади. Я не хочу иметь с этим ничего общего. С Мортемом. Однако голод по-прежнему бешено бьёт крыльями в моей груди, белым пожаром разливаясь по венам. Мне может быть и не нужно это грёбаное сердце, но оно мне необходимо.
Мой взгляд сталкивается со взглядом Зефиры, словно она думает о том же. Оно нам нужно.
И больше всего я не могу перестать думать об этом глупом проклятом стихотворении.
В покоях тайных, где застыл покой,
Лежит то сердце, вырвано рукой,
У бога отнято в холодный зимний день,
Где Жизнь на Смерть отбрасывает тень.
Но Смерть за Жизнью следом поспешит,
Ведь истинный баланс не согрешит,
Не требует он жертвенных оков.
Цвела любовь средь белых берегов,
Где рушатся руины, взор горит,
Где пал замок и битвы гул гремит.
Смертные гибли, плакала земля,
Утопия завяла, как поля,
Где Мортем пал и сердце улеглось.
Любовь убита, так уж повелось.
Цена чрезмерна, и исход жесток -
Бессмертия безжалостный урок.
Жизнь требует у Смерти грозный дань,
И Смерть от Жизни переходит грань.
Ведь истинный баланс среди веков
Не требует себе иных оков.
Обмен вечности — кража сердца бога и, следовательно, его силы и бессмертия — означал, что богиня должна была лишиться жизни. Страх поднимает волоски на моей шее, и я кошусь на безмолвный череп на столе, вздрагивая, когда в его глазницах вспыхивает синее пламя. Его искры поджигают благовония вокруг, пока комната не наполняется ароматом сандала и роз. Зефира, как и я, завороженно смотрит на этот огонь.
— Если Мортем и Вила любили друг друга, почему она забрала его сердце? — спрашивает Гавриал, изучая последние плитки.
Веспер фыркает и тычет пальцем в синяки на теле Вилы:
— По-твоему, это похоже на любовь?
Он наклоняет голову, размышляя:
— Это…
— Это одержимость, — заканчивает за него Зефира, бросая холодный взгляд на историка. — Мерроу рассказывают эту легенду с самого рождения. Мортем был одержим. Он не оставлял Вилу в покое. Смерть преследовала жизнь, пока жизнь не позволила ему забрать её. И когда она покончила с ним — он покончил с ней тоже.
— Но если он любил её, — произносит Гавриал, его брови болезненно сжимаются, — разве этого не достаточно? — Он смотрит на Зефиру, и в его глазах разгорается надежда. — Любовь побеждает всё. Моя мать говорила мне это, она пела мне колыбельную по ночам о том, что любовь исцеляет любую рану, лечит любую боль.
— Твоя мать ошибалась, — отрезает Зефира. — Любовь не может исцелять сама по себе. Любви недостаточно. И она не может существовать без согласия.
Гавриал умолкает, пока Амайя уверенно шагает вперёд, собираясь поддеть и забрать плитки мозаики. Её мешок висит низко, волочась по полу, пока она оценивающе разглядывает статуи, решая, стоит ли вырезать и их тоже. Когда Зефира и Веспер буквально прожигают её взглядом, она со вздохом возвращается к плиткам.
Если она не сделает этого сейчас, я уверен, она вернется позже со своей командой, когда уплывет отсюда и наберет больше людей. Больше кораблей. Скоро весь мир узнает подлинную историю Абиссиса. О обмане Мортема, Богине Жизни и утопии, которую делили между собой люди и мерроу.
— Всё хорошо, Арион, — говорит Зефира, направляясь ко мне. Её пальцы нежно проводят по столам, мимо которых она проходит, хотя перед черепом она замирает. Она облизывает большой и указательный пальцы, после чего решительно тушит благовония. Гасит и пламя. А затем подносит этот же палец к складке между моих бровей. — Ничто из этого не твоя вина. Ты не знал. Всё твое королевство — никто не знал. Не казни себя за это сейчас.
Это неприемлемо.
— Зефира, я же… я ненавидел тебя. Я хотел вздернуть тебя на петле. — Она не понимает. Кровь на моих руках — я убил столько мерроу. Я убил стольких ради своего королевства. Но всё это… всё это было ложью. Всё, что мне было дорого, всё, что я считал правдой о самом себе, оказалось чёртовой ложью.
С мягкой, сочувствующей улыбкой она берёт меня за руку, уводя прочь от фрески.
— Мы расскажем им, — рычу я. — Как только найдём сердце и выберемся отсюда, мы расскажем всему миру.
Её улыбка при этих словах угасает.
— Я не хочу развязывать войну, Арион. Даже с такими доказательствами — они просто не захотят нам верить. Я просто хочу сбежать. Хочу найти тихое место.
— Значит, мы так и сделаем. — Я целую её руку, игнорируя привкус пепла и смерти, осевший на моём языке. Мой пульс замедляется с каждой секундой. — Как только найдём сердце.
Она коротко кивает, разворачиваясь на пятках, чтобы осмотреть огромное пространство храма.