Порочное море (ЛП), стр. 111

Над головой гремит гром, и я смотрю вверх, стуча зубами и чувствуя, как замерзают ресницы. Тяжёлые тучи низко висят в беззвёздном небе, но они не проливаются дождём и не мечут молний. Вместо этого они плачут бриллиантовыми слезами и воют жуткую песню.

Радужные драгоценные камни градом сыплются на мою кожу, оставляя синяки и не давая времени на раздумья. Ни секунды, чтобы осмыслить прошлое или будущее. Я бросаюсь влево, спотыкаясь на ходу, и прямиком вбегаю в белоснежный зимний лес. Через секунды атмосфера меняется. Словно я бегу не по Безднам, а по страницам книжки со сказками.

Снег теперь густо устилает землю, скрывая шахматный пол, а ели теснятся вокруг, сменяя пейзаж. На горизонте выстраиваются пряничные домики, пятная мир коричневыми, красными и зелёными тонами. Мои пальцы ног сжимаются в снегу, и меня посещает внезапная мысль.

Здесь должен быть песок.

Не успеваю я это подумать, как горизонт меняется, сдвигается, трансформируется.

Я моргаю, и мир становится жарким. Слишком жарким. Песок обжигает подошвы, а ослепительное солнце заставляет пот течь по лицу. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, умирая от жажды. Горизонт теперь пылает. Ослепительно белый, зеркальный, и я не вижу ни черта. В горле поднимается крик разочарования. Может, я просто упаду и больше не встану. Может, я умру здесь. Но нет…

Это невозможно.

От этой мысли под ногами начинают перекатываться дюны, словно волны злобного моря, заставляя меня двигаться, бежать…

Море, — внезапно думаю я, задыхаясь. — Я русалка. Я должна быть в океане.

Снова беззвёздное небо, но на этот раз я тону в бурлящих волнах, тяну руки вверх в поисках спасения, пока солёная вода обжигает лёгкие.

Обычно кто-то спасает меня.

Земля теперь превращается в небо, я кувыркаюсь и падаю с тяжёлым, безвольным стуком на иссиня-чёрную поверхность. Это вовсе не небо, а грязь. Влажная, густая, илистая. Отвратительно.

— Что за чёрт? — Я поднимаю руки, вытирая грязь о белое платье, и смотрю вверх.

Замок пронзает землю, словно зазубренный обсидиановый нож. Снаружи его украшают биолюминесцентные кораллы и ракушки. Желудок делает кульбит, становится не по себе, и я дольше обычного цепляюсь за землю на случай, если мир снова сменится. В окне самой высокой башни вспыхивает янтарный свет.

— Эй? — зову я. — Есть… есть тут кто-нибудь?

Я не могу вспомнить своего имени, но я помню это место.

Я помню агонию.

— Если кто-нибудь подкрадётся ко мне, я их убью! Снова! — кричу я, поднимаясь на ноги и защищаясь одними кулаками. Я поворачиваюсь, чтобы уйти от замка, но… пейзаж вращается, словно я стою на крутящейся платформе. Замок снова появляется передо мной. Я рычу. Поворот. Кувырок. Пригнуться. Неважно, как я двигаюсь; замок не уходит из поля зрения. Он непоколебимо остаётся прямо передо мной. — Это что, врата в загробную жизнь? Потому что у меня есть несколько замечаний по декору.

Лёгкие сдавливает, когда я иду к нему, и грудь ноет. Я сжимаю кулаки, готовая к драке, хотя вокруг нет ни единого признака… кого-либо. Ни голосов, ни силуэтов, ни теней.

Я мертва, и я одна.

И всё же я не могу избавиться от инстинкта, что кто-то здесь есть. Или там, внутри.

— Если вы принимаете пожелания, я бы предпочла место получше. Вы когда-нибудь были в кондитерской? Ириски, конфеты, торты? — спрашиваю я, разговаривая скорее для того, чтобы успокоить себя, чем по какой-то другой причине. Судя по всему, тот, кем бы я ни была, любит поговорить. Очень много. — Это было бы прекрасно прямо сейчас.

Бездны отвечают открытием двери замка.

Я свирепо смотрю на тёмное небо.

— Ты сошёл с ума. Ни за что на свете я туда не пойду.

В ответ тропинка извивается, как змея, сворачиваясь кольцами, чтобы подхватить меня, унести вверх и внутрь. Я перекатываюсь на живот. Царапаю аквамариновыми ногтями обсидиановый гранит, пытаясь противостоять стремительному движению пути, который доставляет меня именно туда, куда я не хочу. Но всё бесполезно.

Через пару секунд тропа выплёвывает меня внутрь замка, а затем исчезает вовсе. Как раз когда двери с грохотом захлопываются.

Это гложет меня, источая яд некоего воспоминания, которое я просто не могу уловить. Я зажмуриваюсь. Сжимаю кулаки. Пытаюсь сосредоточиться на эхе этого звука — захлопывающихся дверей замка, — но он исчезает в одно мгновение. И я вынуждена открыть глаза. Вынуждена посмотреть на входную залу.

Чего бы я ни ожидала, это было совсем не то.

Тронный зал цвета угля. Трон из китовых костей.

И теперь… я больше не одна.

На троне сидит мужчина. Он наблюдает за мной с порочной сосредоточенностью. Он смотрит на меня так, словно собирается поглотить.

Если бы у меня остался хоть какой-то пульс, он бы сейчас грохотал. Инстинкт умоляет бежать. Я знаю — знаю отчётливее, чем что-либо другое в этот миг, — этот человек опасен. Этот человек — моя погибель.

И…

Кажется, я знаю его.

— Зефира, — шепчет он.

Он… его голос звучит в точности так, как я воображала. В точности так, как я помнила. Все эти годы. Все те моменты, когда я могла лишь цепляться за слабое воспоминание о нём, могла лишь мечтать о нём, даже когда он был в двух шагах, круша мне грудь. Сердце.

Я падаю на колени у его ног.

Он смотрит на меня сверху вниз, склонив голову. Его зелёные глаза сужаются.

— Я ждал тебя, Зефира.

Затем он встаёт. Высокий, сильный, куда более мускулистый, чем был в последний раз, когда я видела его по-настоящему. Тогда он был мальчишкой. Теперь он мужчина. Белые волосы светятся нимбом над головой, короткие и взлохмаченные, словно он уснул с растрёпанной прической. Словно это преднамеренная небрежность. Но он никогда не был небрежен. Не по-настоящему. Он ухмыляется, один уголок губ приподнимается чуть выше другого, и я перестаю дышать.

Это не может быть правдой. Его здесь быть не может.

— С возвращением домой, — говорит он.

И его имя поднимается во мне, поднимается на волне сожаления, на остром, жестоком воспоминании о моих окровавленных руках, держащих его сердце. Я смотрю на него. Мои колени подкашиваются от страха. От вины. От стыда. И я бы упала в обморок, если бы он не продолжал смотреть на меня, оценивать меня, с ненавистью, горящей в его прекрасном взоре.

С моих губ срывается одно слово. Одно слово, которое проклинает нас обоих.

— Джасин.