Порочное море (ЛП), стр. 73

— Ты не должен тратить на это силы, — шепчу я. — Не на меня.

Я слышу, как сжимаются его челюсти, даже не глядя на него. Его прикосновение исчезает, и на мгновение мне кажется, что он собирается уйти, но он лишь опускается передо мной на колени и аккуратно приподнимает пальцем мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Я не хочу говорить об этом, — срывается с моих губ мольба. Его крылья закрывают половину стены позади него. Масляная лампа коптит сверху, отбрасывая его тень на меня, пока его глаза изучают моё лицо. Он переводит руку на мою шею и ослабляет шнур связи на моём горле. Подобно змее, серебряная нить переползает на его палец и скользит вверх по запястью.

— Ты что-нибудь знаешь об Испытаниях Чернокнижников? — внезапно спрашивает он, и этот вопрос едва не выбивает почву у меня из-под ног. Я ожидала чего угодно, но только не этого.

Я удивлённо моргаю:

— Ты упоминал культ и пытки, но кроме этого… нет. Я старалась избегать чернокнижников любой ценой.

Его губы дёргаются в полуулыбке:

— Уверен, так оно и было. — Он заправляет розовую прядь мне за ухо, и его костяшки скользят по моей щеке. Случайное прикосновение. Обыденное. Но что-то в моей груди надламывается — что-то старое и странное. Это похоже на…

«Просто тепло», — быстро убеждаю я себя. Просто тепло.

— Даже если бы тебе удалось очаровать кого-то из нас, тебе бы ничего не рассказали. Испытания Чернокнижников — это, прежде всего, тайна. В этом и заключается суть: старейшины отделяют слабых от сильных. Мы не знаем, что нас ждёт, пока не становится слишком поздно. А затем… — Он закрывает глаза, словно заставляя себя выталкивать слова. — Всё начинается с дисциплины. Нас учат драться, изнуряют тренировками, заставляют быть идеальными. Жесткий график, который нарушают только тогда, когда мы доводим всё до автоматизма. Затем они переходят к пыткам. Нас вытаскивают из постелей. Изолируют. Режут. Подвешивают. Поджигают. Выживает меньше пяти процентов. — Его пробивает крупная дрожь, и я инстинктивно подаюсь вперёд. Беру его за руку и крепко сжимаю, пытаясь поддержать. — Культ идет следом, когда мы едва начинаем нащупывать первые нити нашей магии. К этому моменту трансформация уже запущена, и культ учит нас непоколебимости.

Ярость вспыхивает обжигающим пожаром в моей груди. Ничему они его не учили.

— Они причиняли тебе боль.

— Да. — В его взгляде мелькает какая-то нечитаемая буря эмоций, хотя голос остаётся контролируемым. — И мы обязаны благодарить их за это. Когда мы доказываем, что способны выдержать истязания культа без жалоб и сопротивления, старейшины даруют тем немногим кандидатам, что остались в живых, наши крылья. Они вживляют их. И это куда болезненнее, чем все предыдущие Испытания. Хирургические операции длятся днями, пока ты лежишь на голой кушетке в Операционной Палате, истекая кровью, пока они перекраивают твои кости. Этот процесс полностью уничтожает остатки человеческой крови. Он сгущает магию в венах, пока ты не начинаешь буквально сочиться силой. Только силой. Больше ничем. Мы не должны быть ничем иным.

Хватка Ариона на моей руке становится жёстче, и я знаю, что не могу отпустить его. Не хочу отпускать. Его крылья медленно колышутся — прекрасные, как и всегда: бело-золотые, сияющие, словно солнце. И я… я никогда бы не подумала, какой ценой они ему достались.

— Мне так жаль.

— Я рассказываю это не для того, чтобы ты меня пожалела, Зефира. Я хочу, чтобы ты поняла.

Я мысленно слышу слово, которое он опустил: «Я хочу, чтобы ты поняла меня». Желудок делает кульбит.

— Все эти Испытания блекнут по сравнению с последним. — Он делает короткий, рваный выдох, прежде чем произнести: — Старейшины должны быть уверены, что мы больше ничего не чувствуем. Ни боли, ни слабости, ни страха, ни даже человечности.

От его слов внутри всё сжимается. От того, как именно он это говорит — будто кладёт между нами мешок с порохом и держит в руке зажжённую спичку.

— Какое последнее Испытание?

Его расплавленный, янтарный взгляд впивается в мой.

— Убийство.

— О, — срывается с моих губ, хотя я почти не чувствую ни собственного голоса, ни его руки, ни пола под нами. — Кого…

— Я не знаю. — Он вдруг горько, надрывно усмехается и убирает свою руку. — Разве это не ужасно? Я даже не помню его имени. По большому счёту, он был никем. Просто какой-то преступник, которого старейшины поймали на краже на рынке. Я даже не помню, что именно этот человек украл. Старейшины привели его в Башню Арканов, а затем приказали мне убить его.

Мне так хочется, чтобы у этой истории был другой финал. Тот самый невозможный, счастливый финал. Не для себя — для него. Арион вовсе не звучит так равнодушно, как пытается казаться; он звучит уничтоженным. Но мы оба знаем правду, и он хочет, чтобы я её выслушала. Я едва дышу:

— И ты сделал это.

Короткий кивок.

— Да, сделал. — Он откидывается назад, опираясь на крылья и стену. — Мне запретили использовать магию. Смерть должна была наступить непосредственно от моих рук. Старейшины хотели знать, что мы способны выполнить любую работу — любую грязную работу, которая потребуется королевству. Мне пришлось обхватить руками шею этого человека. Пришлось душить его медленно. Он плакал. Умолял. Обоссался. Я не помню ни его имени, ни его преступления, но я… я помню его усы. Помню, как они дёргались, и чем сильнее он рыдал, тем больше соплей размазывалось по этим редким седым волоскам. Это вызывало у меня отвращение. Мне было плевать, что он умирает. Меня бесило, что он выглядит мерзко. Он умолял меня, говорил, что у него две дочери, а я просто выдавил из него жизнь без единой лишней мысли.

— Но ты запомнил и это, — тихо замечаю я.

Он в замешательстве качает головой:

— Что?

— Что у него были две дочери.

Арион фыркает:

— Прямо образец добродетели.

Я пристально смотрю на него. Это совсем не похоже на Ариона. По крайней мере, на того Ариона, которого я пыталась утопить в Сель несколько дней назад, или на того Ариона, который дрался со мной на улицах Крестфолла.

— Ты когда-нибудь жалел об этом?

Запустив руку в волосы и откинув голову назад, к стене, он берет паузу в несколько секунд, прежде чем ответить.

— Я не знаю. Раньше — нет. Я всегда считал, что поступаю правильно. Думал, что чернокнижники — это добро, преступники — зло, а мир раскрашен в четкие контрастные цвета. Чёрное и белое. Правильное и неправильное. Чернокнижники должны быть героями. Всё, что мы делаем, должно служить благу человечества.

Я с трудом решаюсь спросить:

— А что ты думаешь теперь?

Его взгляд буквально прожигает меня насквозь:

— Я не знаю, Зефира. Может, дело в том, что я чуть не сдох, может, в измене собственному королевству, а может… может, дело в тебе. Но мир больше не кажется мне таким однозначным, и я уже не уверен, герой я или злодей.

«Может, дело в тебе».

Я тяжело сглатываю, пока он опускает взгляд на мой хвост. На мою чешую. Он мрачно продолжает:

— Нам твердят, что русалки едят детей. Я видел, как русалки очаровали и вырезали половину королевского дворца. Я сражался с армиями русалок на побережье. Но я также… — Он глухо, раздражённо рычит. — Я видел точно такую же порочность и среди людей. Я сражался с людьми, их армиями, их убийцами. И в то же время я чувствую твои эмоции. Каждый час, каждый грёбаный день ты чувствуешь так много. Это проникает в меня. Заражает меня. — Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Словно больше не боится смотреть. — Ты вскрыла меня, Зефира. Что бы со мной ни сделали те Испытания, ты всё уничтожила. Ты уничтожила меня прежнего.

К щекам приливает жар, и я абсолютно не знаю, что сказать. Как это выразить. Не тогда, когда внутри меня самой столько всего непоправимо сломано.

— Не отвечай, — поспешно добавляет он. — Я сказал это не ради ответа. Я просто хотел, чтобы ты знала: даже видя самые тёмные закоулки твоей души, я также видел твой свет. И я восхищался этим светом. — Он мягко берёт меня за щёку, и его большой палец почти благоговейно очерчивает контур моих губ. — Что-то в Силь до смерти пугает тебя, и, если ты захочешь поговорить об этом — я здесь. Мы в этом вместе. Моя тьма может стать твоей тьмой. Твой свет — моим светом.