Порочное море (ЛП), стр. 64

Я часто моргаю, с трудом сдвигаясь под навалившейся сверху тяжестью. Мои крылья пытаются расправиться, чтобы разогнать судорогу в левой связке, но… они не двигаются. Да и я сам не могу пошевелиться под тем, что лежит на мне сверху.

Что произошло?

Я опускаю взгляд и обнаруживаю Гавриала, который развалился прямо на моей груди, закинув одну руку мне за шею и уткнувшись губами в горло. Из его груди вырывается тихое, мерное сопение. Глаза закрыты. И… я решительно ничего не понимаю. Я тычу его локтем в рёбра, но он даже не шелохнётся. Спит себе преспокойно. Обнимает меня так, словно я, чёрт возьми, какой-то плюшевый мишка. Я упираюсь ногой ему в живот и со всей силой, на какую только способен, спихиваю его с себя.

Он просыпается с приглушенным вскриком, падает на спину, как перевёрнутый жук, и судорожно машет руками в воздухе, словно отбиваясь от невидимого врага:

— Что… где… кто?..

— Заткнись. — Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться и найти ответы на вопросы, которые всё ещё сыплются из его уст. Потому что сам я ничего не знаю. И ничего не помню. Нас с Гавриалом швырнули на мягкий матрас, заваленный доброй дюжиной одеял, одно роскошнее другого. Шерсть, шёлк, бархат с меховой оторочкой… Я заставляю себя сесть. Задача оказывается мучительной: кости трещат, мышцы ноют. Даже в венах ощущается иссушающая пустота, будто я — лишь жалкая оболочка того, кем был ещё несколько часов… дней? недель? назад. Нет. Нет, этого не может быть.

Я глухо рычу:

— Что за херня здесь происходит?

Гавриал перекатывается на живот, настороженно выглядывая на меня из-за горы бархатных диванных подушек:

— Хочешь сказать, это не твоих рук дело? Не твоя магия?

«Мы же, чёрт побери, обсуждали: никакого тотального уничтожения! У тебя магии почти не осталось…»

«Это был не я».

Это был не я. И сейчас это тоже не я. Я скрежещу зубами, челюсти сводит от подступающей к горлу тревоги. Я помню кальмара. Помню, как Зефиру и Веспер швыряло из стороны в сторону, словно мешки с картошкой. Помню, как перехватил трезубец и пытался драться. Помню молнию, потроха и то, как прижимал к себе Зефиру. А после этого…

Пустота.

В висках начинает стучать зарождающаяся головная боль.

Я здесь, с Гавриалом. В какой-то спальне.

Над роскошной кроватью колышется балдахин из зачарованных грозовых туч, а четыре столба, удерживающие его, вырезаны в форме бушующих торнадо. Стены из мореного плавника занавешены полуночно-синими гобеленами, а от ледяного сквозняка, гуляющего по огромной комнате, тихо звенят колокольчики из морского стекла. Гремит гром. Далёкий, лишь эхо раскатов, от которых едва заметно подрагивает пол. Повсюду стоят столы, стулья, а в углу примостилась небольшая банкетка, вырезанная в виде сундука, ломящегося от золота. И абсолютно каждая поверхность здесь завалена сокровищами. Кристаллы. Драгоценные камни. Серебряные и золотые монеты. Кольца, ожерелья и… древний череп на столе, который вдруг начинает отчётливо щёлкать зубами.

— Убей чужака, чтоб вернуть былую красу, но коль он мертвец — береги голову, а то кости разлетятся в прах. Хрусь. Хлоп. Кровь, кровь, кровь, — стрекочет череп. А спустя пару секунд добавляет: — Каждый, кто дышит, однажды сделает свой последний вздох. Как узнать, который из них твой? Дыши глубже. Дыши полной грудью. Умри, умри, умри.

— Чудесно. — Гавриал приподнимается над своей подушечной баррикадой и косится прямо на проклятый артефакт. — Пора сваливать. Давай, наколдуй нам выход отсюда. Желательно оперативно. Сию секунду. С величайшей поспешностью. И очень хотелось бы до того, как эта штука решит нас сожрать.

Я одариваю его тяжёлым взглядом. Кажется, даже мои крылья раздражены его абсолютно лишним присутствием. Правое крыло непроизвольно дёргается и по-отечески припечатывает его по спине. Гавриал кряхтит:

— Я не для того выжил в схватке с гигантским кальмаром, чтобы меня абьюзили твои перья…

— Ты не убивал гигантского кальмара. Тебя трясло там, как погремушку, пока остальные пытались его прикончить.

Он хмурится и садится. Его иссиня-чёрные волосы спутались в какое-то безумное птичье гнездо и торчат во все стороны.

— Я считаю себя полноправным участником битвы, покорно благодарю.

— Значит, песнь сирены окончательно расплавила твой мозг.

— О! Песня сирены! — Гавриал поднимается на колени. — Вот это я помню. Помню серебряноволосую русалку и её трезубец, помню, как мы одолели кальмара, и помню… помню…

— Ничего, — заканчиваю я за него. — После атаки — сплошной провал.

Он грязно ругается, а затем поднимает руки. Его запястья намертво стянуты обсидиановым канатом. На долю секунды в сознании вспыхивает смутное воспоминание: стремительный удар тяжёлой сети. Острый укол шприца… Но воспоминание испаряется быстрее, чем успевает оформиться, и мой взгляд падает на собственные руки. Тоже связаны.

Серебряный шнур нашей связи запутался в обсидиановых путах, обвивая каждый узел. Он с ощутимым, отчаянным усилием пытается перерезать канат, чтобы освободить меня, но у него ничего не выйдет.

Мы в дерьме.

— Ну и? — спрашивает Гавриал. — Не хочешь нас распутать, Арион?

— Не могу. — Я в упор смотрю на канат. Чёрный не от краски, а от яда. Парализующий токсин. Магия бьется глубоко под кожей, пытаясь вырваться наружу, но не может. Истощение сжимает мои лёгкие и сердце безжалостными когтями. Кто-то похитил нас. Кто-то нас отравил.

— Чернила солнечного кальмара, — цежу я сквозь зубы с глубочайшим презрением. В глазах Гариала тут же вспыхивает понимание.

Череп на столе радостно щёлкает жемчужно-белыми зубами, словно ликуя, и вторит:

— Умри, умри, умри.

— Как же я ненавижу эту тварь, — бормочет Гавриал.

Но я игнорирую и его, и череп, и даже зачарованные тучи, из которых на нашу кожу начинает капать мелкий дождь. Нас похитили, я ослаблен. Я полностью обезоружен.

— Я не могу дотянуться до магии, пока мы связаны этим канатом.

Моя сила иссякла.

— В этом-то и весь смысл, — раздаётся женский голос. Сначала комнату наполняет её чужеродный акцент — хриплые, резкие нотки, происхождение которых я не могу с ходу определить, — а затем из сверхъестественного тумана вальяжной походкой выходит она сама. Я мгновенно вскакиваю на ноги. Руки связаны, крылья в этой тесной комнатушке практически бесполезны, но у меня всё ещё есть тело для драки. И я буду драться.

Женщина лениво ковыряет в ногтях серебряным кинжалом. На её поясе висит столько клинков, что я не успеваю даже сосчитать: маленькие, изогнутые, обоюдоострые… Она склоняет голову набок, изучая меня, как кошка перед прыжком. Её глаза вспыхивают грозовым серым цветом, а непослушные каштановые пряди пляшут вокруг загорелого узкого лица.

— Ну и что ты сделаешь? Попытаешься въехать мне локтем в рёбра? Или, может, впечатаешь мой нос в череп, чтобы выбить из равновесия? — говорит она обыденно и сухо, словно обсуждает погоду. Затем пожимает плечами: — Без разницы. Что бы ты ни задумал, я просчитаю это на шаг вперёд. И ударю первой. — Профессиональным щелчком запястья она запускает кинжал вперёд. Лезвие с глухим стуком вонзается в матрас. Прямо между ног Гавриала. Меньше чем в дюйме от его достоинства.

Гавриал смотрит вниз с неподдельным ужасом.

— Мне не стоило потакать вашему безумию, — заявляет он после долгой паузы. — Надо было остаться в Башне Истории.

— Вор и преступник на бал заскочил, шаг оступился — и лоб он разбил. Мозги по паркету, в глазах темнота, саван примерит покойник у нас, — стрекочет череп.

Женщина коротко смеётся над очередным стишком, но Гавриал буквально закипает:

— Это место варварское. А эту костяную херню нужно швырнуть в ближайший костёр.

— О, это исключено, — бросает женщина. Она бесцеремонно смахивает кучу сокровищ со стула, отправляя драгоценные камни и монеты со звоном сыпаться на деревянные половицы, после чего плюхается на сиденье и закидывает ноги на ближайший столик. — Душа королевы Эмилии запечатана на вечность. Можешь пытаться разбить её, зарезать или сжечь — она никогда не сломается.