Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок», стр. 52
Уоттс предостерегал от навязывания особого видения мира, но Лири настаивал. Насколько он был обеспокоен, психоделическая субкультура была единственной игрой в городе. Забудьте о гражданских правах и эксплуатации, забудьте о войне; уход из нее был революцией. «Первое, что вам нужно сделать, это полностью отделиться от всего, что находится внутри пластикового, роботизированного заведения». И что потом? Лири представлял себе Хейт как стартовую площадку для тысяч молодых людей, которые доблестно объединятся в небольшие племена и будут странствовать по Соединенным Штатам и Западной Европе, живя за счет того, что он презрительно называл непросвещенной «минеральной культурой» (технологическое общество). Он проповедовал свою собственную версию лизер-гианского ленинизма — национальное государство в конечном итоге отмирало по мере того, как все больше людей включалось. («Л и государство будет целостным» было одним из его менее успешных лозунгов.) Тем временем хиппи «уничтожили бы реальность», как гласил знаменитый баттон, до смерти полюбив истеблишмент.
Рэп Лири был таким оскорблением радикального сообщества, что в какой-то момент, когда он привез свое передвижное религиозное роуд-шоу в район залива, редакторы Berkeley Barb призвали антивоенных активистов провести демонстрацию против кислотного гуру. Даже его мнимые союзники были сбиты с толку его аполитичной позицией. Гэри Снайдер считал, что уход из школы может легко означать увольнение, если люди не будут культивировать методы самообеспечения как необходимое условие построения нового социального порядка. Он не хотел отвергать тех, кто принес огромные жертвы во имя социальной справедливости, хотя и надеялся, что их можно будет привести к тому, что он считал «более глубоким видением самих себя и общества». Вот где ЛСД мог оказаться полезным — помочь расширить само определение политики и тем самым усилить историческое видение Новых левых. Снайдер понимал, что студенческий радикализм и психоделическая субкультура имеют схожие корни, и он пытался поощрять творческий диалог между ними.
Идеал силы цветов был в некотором смысле карикатурным продолжением ненасильственной пацифистской идеологии, которая доминировала в ранней истории Новых левых. В середине 1960-х психоделический андеграунд включился в духовную риторику движения за гражданские права, которая не имела ничего общего с «расширенным сознанием» как таковым. Хотя кислота сама по себе не подразумевает особых моральных рамок или политического мировоззрения, как неспецифический катализатор психических и социальных процессов (эти две сферы тесно связаны), она выявляет «вкусы и ингредиенты всего, что готовится в культурном рагу», как выразился Майкл Россман. То, что ЛСД и субкультура, которую он вдохновил, стали так тесно ассоциироваться с миром, любовью и тра-ля-ля, в немалой степени было связано с преобладающим левым политическим гештальтом пассивного сопротивления.
Риторика ненасильственного пацифизма составляла лишь один аспект наследия, перенятого кислотной субкультурой. Члены Движения за свободу слова в Беркли, SDS, и Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (SNCC), радикального молодежного крыла движения за гражданские права, пытались создать альтернативные структуры, в рамках которых могло бы процветать «сообщество любви». Эта идея, восходящая к лозунгу Wobblies полувековой давности «Формирование нового общества в оболочке старого», стала движущей силой в Хейте. К началу 1967 года в психоделическом городе-государстве уже существовал ряд процветающих альтернативных учреждений: Oracle, Community Switchboard, Hip Job Coop, Happening House (совместное учебное заведение), Radio Free Hashbury; в ближайшие месяцы должна была открыть свои двери Бесплатная медицинская клиника. Даже окрестные торговцы сформировали деловой совет HIP (Haight Independent Proprietors). Идея построения параллельного общества прямо в брюхе чудовища была очень привлекательна для многих контуженных пацифистов, уставших от сидячих забастовок, демонстраций и полицейского насилия. Для этих людей тщетность попыток реформировать систему была наглядно подтверждена убедительным избранием Рональда Рейгана губернатором Калифорнии. Они были готовы к другому подходу; вместо того чтобы пытаться перестроить социальные и экономические структуры массового коммерческого общества, они просто попытались бы обойти их с фланга.
Бросая учебу и присоединяясь к сцене Хейт-Эшбери, молодые люди не обязательно отказывались от своей приверженности социальным изменениям. Но они чувствовали, что личное и политическое нельзя разделить на отдельные категории. Освобождение человека было чем-то, что нужно было разыгрывать, потому что это было правильно, лучший способ жить, а не пункт, о котором просили во время часа протеста. Если, как предположил Чарльз Олсон, «частное — это общественное, а общественное — это то, где мы ведем себя», то самым ясным политическим заявлением было то, как люди предпочитают вести себя ежедневно. Эта предпосылка легла в основу модной полутени радикальных левых, той расширяющейся сферы, где культура и политика пересекаются как взаимодополняющими, так и проблематичными способами. Хейт превратился в горнило динамичного взаимообмена, поскольку активисты левого толка переплелись с увлеченными поэтами, бродягами, художниками и недоучками, которые превращали себя в живых выразителей борьбы с бюрократией. Гибридная армия молодых повстанцев была в движении: политики раскрепостились и отрастили длинные волосы, появились антивоенные плакаты в психоделическом стиле, а демонстрации включали более красочные элементы музыки, танца и абсурда.
Хиппи, со своей стороны, никогда полностью не покидали движение за мир, несмотря на уговоры Лири. В лучшем случае они представляли собой край, где менялись перспективы и тактика Новых левых. Хотя существовали важные различия, которые ставили эти две группы по обе стороны спектра несогласий, общие точки соприкосновения, которые они разделяли, были значительными. Оба были выражением «Великого отказа», и экзистенциальный проект, который они поддерживали, был, по сути, одним и тем же: возрождение личности. Культурный ренессанс, подпитываемый ЛСД, был той силой, которая разорвала мертвую хватку буржуазной морали и протестантской трудовой этики. Это обеспечивало страстную основу для образа жизни, который существовал по ту сторону силовой политики. Прежде всего, он настаивал на революции, которая не только разрушила бы политические узы, сковывающие и унижающие нас, но и, по словам Антонена Арто, «повернулась бы лицом к человеку, лицом к телу самого человека, и решила бы раз и навсегда потребовать, чтобы он изменился».
Глава седьмая
Столица Вечности
Что-то зашевелилось на Хейт-стрит. Тысячи хиппи устраивают сцену, когда среди экскурсантов внезапно появляется бродячая группа таинственных персонажей, раздающих рекламные листовки с двумя загадочными фразами: Street Menu и Carte de Venue («Ваш билет куда-нибудь»). Это начало представления уличного театра, поставленного труппой гангстеров, которые называют себя Диггерами. Тема этого мероприятия — «Смерть денег и рождение свободы». Причудливый похоронный кортеж движется по ЛСД-авеню. Возглавляет процессию группа женщин-плакальщиц, одетых в черное, поющих «Убирайся из моей жизни, почему бы тебе, детка…» на мотмъ Похоронного марша Шопена. За ними следуют три фигуры в капюшонах, поднимающие серебряный знак доллара на палке, и полдюжины носильщиков, несущих гроб, покрытый черными пеленами. Еще более странными являются огромные маски животных — по меньшей мере пяти футов высотой — которые носят носильщики гроба.
Повторов этого мероприятия не будет, никаких выходов на бис или аплодисментов — фактически, даже зрителей нет. Каждый является частью шоу. Весь район становится сценой, когда двадцать ходоков смерти в конце похоронного марша раздают флейты, цветы, пеннивистлы и леденцы на палочке, готовясь к следующему, так сказать, «акту», какофонической оркестровке, высмеивающей закон о недопустимости нарушения общественного порядка. Общественная неприятность равна общественному «новому смыслу», понимаете? Сотни хиппи выстраиваются по обе стороны улицы с инструментами в руках, дурачатся и подменяют друг друга, и так продолжается часами, одна сцена за другой.