Кислотные сны. Удивительная история секретных программ ЦРУ «МК-Ультра», «Синешейка», «Артишок», стр. 29

Буйный стиль Лири привел в ярость членов академического сообщества. Даже некоторые из его потенциальных союзников предложили ему немного смягчить его. Они опасались, что его выходки могут поставить под угрозу других исследователей психоделиков. Такого же мнения придерживался и капитан Эл Хаббард, неисправимый супершпион, который навещал Лири в Гарварде. «Тим понравился мне, когда мы впервые встретились», — вспоминал Хаббард, «но я десятки раз предупреждал его». В недвусмысленных выражениях капитан сказал Лири, чтобы он поддерживал респектабельность своих исследований, играл в мяч с системой. Хаббард прекрасно осознавал силу имени Гарварда и пытался протянуть руку помощи, поставляя наркотики молодому профессору. Но в конце концов два пионера ЛСД поссорились. «Я дал материал Лири», — сказал капитан, — и оказалось, что он совершенно никуда не годится…. Он казался человеком с благими намерениями, но потом перестарался».

Спор о методологии исследования Лири быстро перерос в перепалку с сообщениями о том, что в кампусе Гарварда циркулировали кусочки сахара, сдобренные ЛСД. Неподтвержденных историй о диких вечеринках с ЛСД и студентах, продающих поездки на черном рынке, было множество. Лири мало что сделал, чтобы успокоить свое начальство. «ЛСД настолько силен», — криво усмехнулся он, — «что одна введенная доза может породить тысячу слухов». Хотя Лири никогда напрямую не обвиняли в торговле наркотиками, его репутация раскованного и пребывающего в эйфории человека заставила многих предположить, что он был связан с подпольным снабжением. Это был случай вины в результате предполагаемой связи, и это оказалось той соломинкой, которая сломала спину верблюду.

В мае 1963 года Ричард Альперт был в срочном порядке уволен со своего преподавательского поста за нарушение соглашения не давать ЛСД студентам старших курсов. Это был первый случай увольнения преподавателя Гарварда в двадцатом веке. «Когда-нибудь это будет довольно забавно, — сказал он репортеру, — что профессора уволили за то, что он предоставил студенту «самый глубокий образовательный опыт в моей жизни». Именно так он и сказал декану, что это было. Несколько дней спустя академический топор обрушился и на Лири, после того как он не смог присутствовать на заседании комитета по программе с отличием — довольно жалкое оправдание, но к этому времени университетское начальство было радо избавиться от него под любым предлогом.

Лири был невозмутим таким поворотом событий. ЛСД, как он лаконично заявил, был «важнее Гарварда». Он и Альперт опубликовали заявление для Harvard Review, в котором назвали университет «аппаратом Истеблишмента для подготовки контрактников по сознанию», «интеллектуальным министерством обороны». Скандал в Гарварде стал горячей новостью. В последующие месяцы большинство крупных журналов США опубликовали статьи об ЛСД и его главном стороннике. Лири внезапно стал «мистером ЛСД», и он приветствовал огласку. Широкое освещение в средствах массовой информации, несомненно, подстегнуло рост психоделического андеграунда.

Получив отпор со стороны академических и медицинских властей, Лири решил обратиться непосредственно к людям — в частности, к молодежи. Он был убежден, что откровение и революция близки. Надежда на будущее основывалась на простом уравнении: чем больше людей включится, тем лучше. Это был бы ремейк «Крестового похода детей» двадцатого века, в котором легионы обдолбанной молодежи маршировали бы вперед, к Земле Обетованной. Лири возьмет на себя роль первосвященника, призывая своих братьев «включиться, настроиться и уйти». С помощью средств массовой информации его евангелие разнесется по всей стране. «С этого времени, — сказал он, — мы считали себя невольными участниками социального процесса, который был слишком силен, чтобы мы могли его контролировать или более чем смутно понимать».

Когда ЛСД впервые был представлен в Соединенных Штатах в 1949 году, он был хорошо принят научным сообществом. Менее чем за десять лет препарат занял высокое положение среди психиатров. ЛСД-терапия ни в коем случае не была причудой или однодневным мероприятием. На эту тему было написано более тысячи клинических работ, в которых обсуждалось около сорока тысяч пациентов. Сообщалось о благоприятных результатах, когда ЛСД использовался для лечения тяжелых устойчивых психических состояний, таких как фригидность и другие сексуальные отклонения. Резкое уменьшение симптомов аутизма наблюдалось у сильно замкнутых детей после приема ЛСД. Было также обнаружено, что препарат облегчает физические и психологические страдания неизлечимых онкологических больных, помогая им смириться с мучениями и тайной смерти. И хронические алкоголики продолжали получать пользу от психоделической терапии. Один увлеченный исследователь зашел так далеко, что предположил, что с помощью ЛСД можно было бы очистить скид-роу в Лос-Анджелесе.

Скорость выздоровления или значительного улучшения часто была выше при терапии ЛСД, чем при использовании традиционных методов. Более того, его риски были невелики по сравнению с опасностями других широко используемых и официально санкционированных процедур, таких как электрошок, лоботомия и так называемые антипсихотические препараты. Доктор Сидни Коэн, человек, который отвернулся от Генри и Клэр Бут Люс, подтвердил достоинства ЛСД после проведения углубленного опроса американских и канадских психиатров, которые использовали его в качестве терапевтического инструмента. Сорок четыре врача ответили на анкету Коэна, предоставив данные о пяти тысячах пациентов, принявших в общей сложности более двадцати пяти тысяч доз либо ЛСД, либо мескалина. Наиболее частой жалобой, озвучиваемой психоделическими терапевтами, была «неуправляемость». Из двадцати пяти тысяч обследованных случаев было зарегистрировано только восемь случаев «психотической реакции продолжительностью более сорока восьми часов». Не было указано ни одного случая зависимости, ни каких-либо смертей от токсического воздействия. На основании этих выводов Коэн утверждал, что «при соблюдении надлежащих мер предосторожности психоделики безопасны, когда их назначают избранной группе здоровых людей».

К началу 1960-х годов казалось, что ЛСД суждено занять нишу на полке фармакологов. Но затем переменчивые ветры медицинской политики начали меняться. Представители Американской медицинской ассоциации (АМА) и Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами начали осуждать препарат, и психоделическая терапия быстро приобрела общественную и профессиональную дурную славу. Конечно, определенная непримиримость возникает всякий раз, когда новая форма лечения угрожает вытеснить более традиционные методы, но это само по себе не может объяснить внезапный разворот многообещающей тенденции, которая формировалась десять лет.

Одной из причин, по которой медицинскому учреждению было так трудно справиться с доказательствами наличия психоделиков, было то, что ЛСД нельзя было оценить, как большинство других наркотиков. ЛСД не был лекарством в обычном смысле этого слова; не было гарантии, что он облегчит конкретный симптом, такой как простуда или головная боль. В этом отношении психоделики не соответствовали основным представлениям западной медицины. Отношения FDA с этим классом химических веществ стали еще более проблематичными в свете заявлений о том, что ЛСД может помочь здоровым. Большинство врачей автоматически отвергли идею о том, что наркотики могут принести пользу кому-то, кто явно не болен.

В 1962 году Конгресс принял правила, которые требовали, чтобы безопасность и эффективность нового лекарственного средства были доказаны в отношении состояния, при котором оно должно было продаваться на коммерческой основе. ЛСД, согласно FDA, не удовлетворял этим критериям. С тех пор разрешенное распространение препарата строго контролировалось. Любой, кто хотел работать с ЛСД, должен был получить специальное разрешение от FDA. Предположительно, ограничительные меры были разработаны для того, чтобы отсеять «плохих парней», как выразился один из отчетов, и тем самым застраховаться от злоупотребления регулируемыми веществами. FDA утверждало, что оно не хотело препятствовать законным исследователям, которые были «чувствительны к своей научной честности и моральным и этическим обязательствам».