Системный тактик (СИ), стр. 37

— Любопытно, — произнес я. Не ожидал увидеть такой психологически глубокий подход в тетради из дрянной желтой бумаги, которую мне принес мужик, больше похожий на злодея из фильма про ковбоев.

— А ты как думал? Командовать людьми нужно уметь. Это тебе не овцы, которых можно гнать по одному и тому же маршруту.

Я кивнул и погрузился в чтение.

В конспекте предлагалось давать слабому участнику легкую, важную и проверяемую работу. Он мог следить за картой и отмечать пройденный путь, сверять направление, передавать сигналы другим группам, поддерживать связь через переговорный артефакт, вести учет припасов, готовить еду во время стоянки, проверять снаряжение, записывать наблюдения или следить за временем.

Задача должна была соответствовать трем условиям:

— Участник должен быть способен ее выполнить.

— Группа действительно нуждается в результате задачи.

— Командир (или тот, кого он назначил) может быстро проверить качество работы.

— Почему обязательно проверяемую? — спросил я. — Если человек достаточно опытен, ему можно доверять.

— Можно, — согласился Хорн. — А если он ослаб настолько, что начал ошибаться, что у него плывет перед глазами, но он боится признаться? Если он отравлен и яд вызывает спутанность мыслей? Проверка нужна не потому, что участник может оказаться опытным или неопытным. Она нужна, если его состояние уже признано нестабильным.

— Но постоянная проверка покажет, что ему не доверяют.

— Значит, проверяй всех, — отмахнулся Хорн. — Или проверяй незаметно. Придумай что-нибудь, короче. Кто из нас будущий тактик?

Хорн подумал, почесался и дополнил:

— Хороший командир не станет каждые десять минут подходить к одному человеку с вопросом: «Ты точно не ошибся, слабенький?» Он вводит общее правило. Карты сверяют двое. Сигнал повторяют и подтверждают. Припасы пересчитывают перед выходом и после остановки. Тогда контроль не выглядит недоверием.

Я прикинул, что это можно применить не только к походам. Еще недавно мать хотела проверять каждое мое движение, и если бы у нее получилось, я бы чувствовал себя беспомощным. А сейчас в доме появится обычный распорядок, по которому я сообщаю о состоянии и лекарь смотрит за мной каждый день. В таком случае контроль перестает быть навязчивым и излишним.

Хорн перевернул страницу.

В верхней части листа было написано:

«Скрытая слабость».

— Вот это важнее всего остального, — произнес наставник. — Если участник недостаточно доверяет командиру, боится насмешек или знает, что после признания его полностью отстранят от работы, он начинает врать, что ему не больно, не страшно и он не устал. Плохо, что командир получает неверные сведения и строит на них план. Группа рассчитывает пройти еще пять миль, допустим, до отличной стоянки, хотя слабый человек выдержит только две. Ему поручают чертить защитный контур, хотя его руки уже дрожат. На него оставляют часть припасов, а он через час падает и не может идти дальше.

— Значит, виноват участник?

— В том, что солгал, — да. Однако хороший командир либо увидит этот момент, либо не доведет до лжи в группе.

Хорн провел пальцем по нескольким пунктам.

Насмешки внутри группы, угроза исключения из группы, полная потеря поручаемых задач после признания слабости, наказание за задержку, недоверие к командиру. Стыд. Предыдущий опыт, когда жалобы игнорировали.

— Если каждый раз после слов об усталости человека отправляют сидеть у костра, пока остальные работают, он быстро научится молчать, — сказал Хорн. — Если раненого называют обузой, он вряд ли будет этим доволен. Если командир требует честности, а затем использует признание против подчиненного, честности больше не будет.

Хорн подался вперед, положив предплечья на стол.

— Теперь примени это к себе. Не к раненым вообще, не к воображаемой группе и не к безымянному ученику из конспекта. К себе.

Я посмотрел на раскрытую тетрадь.

В памяти прежнего Корбина сразу возникли тренировки. Его ставили рядом с Рейном, чтобы тот незаметно снижал скорость. В спаррингах Рейн часто пропускал удары и отступал в моменты, когда мог победить. Если Корбин уставал, Хорн менял упражнение, делая вид, что так и планировал. Мать просила не говорить сыну о дополнительных ограничениях. Отец требовал результата и одновременно запрещал нагрузки, способные вызвать новый приступ от перегрузки каналов.

Все вокруг пытались помочь так, чтобы Корбин не понял, что ему помогают.

Разумеется, он понимал.

Человек может не знать точного содержания разговора, но замечает, как партнер вдруг начинает двигаться медленнее, а наставник сокращает занятие. Отсутствие объяснений не защищает от унижения, оно лишь заставляет додумывать причины.

Но я не был прежним Корбином, хотя получил его тело и память. Вопрос Хорна не задевал меня так, как задел бы мальчишку. Мне не требовалось доказывать, что я способен победить Рейна, пройти общий маршрут и выдержать упражнение. Я знал, что сейчас не способен.

— Я могу наблюдать, — сказал я. — Собирать макеты, разбирать маршруты и учиться.

— Хорошо.

— Сейчас я абсолютно бесполезен физически. Я не пройду и мили с учебной группой, не выдержу спарринг и не смогу долго работать стоя. Магией мне пользоваться тоже нельзя, пока лекарь не разберется с каналами.

— Очень хорошо.

Было странно видеть, как Хорн хвалит меня за признание полной физической бесполезности. Однако говорил наставник без жалости, поэтому раздражения его слова не вызвали.

— Мне не следует скрывать усталость, делать вид, что помощь не нужна, и брать лишнюю нагрузку, чтобы не выглядеть слабым.

— Отлично.

Следующая мысль касалась уже не меня. Вернее, не только меня.

— Окружающим не стоит делать за меня все, ограждать от любых задач, говорить обо мне вместо меня и называть это заботой.

Хорн чуть улыбнулся.

— Вот теперь я уверен, что разбор конспекта кое-чему тебя научил.

Нет, Хорн определенно не относился к наставникам, которых нанимают для поднятия самооценки ученика.

Через полчаса занятия усталость стала заметной. Напряглись плечи, захотелось откинуться на спинку стула и закрыть уставшие глаза. Буквы в тетради потеряли четкость.

— Пожалуй, хватит.

Я моргнул и поднял взгляд.

— Я могу еще.

— Можешь. Но я не хочу, чтобы ты выбился из сил и упал посреди маршрута, Корбин.

Он забрал тетрадь и закрыл ее прежде, чем я успел дочитать таблицу.

— На сегодня вывод простой: слабый участник должен быть учтен при составлении плана, нагружен подходящей задачей, и за ним нужен пригляд, чтобы понять, если он начнет ошибаться в делах или врать о состоянии. Остальное разберем позже.

— Оставьте мне разбор Сольвейн-Раха для самостоятельного ознакомления позже.

Хорн посмотрел на меня с сомнением.

— Ты вчера уже успел нарушить мои указания. Твое «ознакомление позже» звучит не так надежно, как тебе кажется.

— Я действительно не стану читать его сразу.

Хорн положил ладонь на разбор Сольвейн-Раха, несколько секунд раздумывал, после чего все-таки придвинул его к макету.

— Ну да ладно. Это все-таки не прогулка по кварталу и не попытка тайком укрепить ноги за одну ночь. Оставлю. Но откроешь после отдыха.

Хорн собрал папку, убрал тетрадь с конспектом о слабом участнике и посмотрел на меня.

— Корбин.

— Да?

— Рейн придет после занятий в лицее. Если захочет поговорить с тобой, я не стану ему мешать. Но не начинай разговор с лицейских слухов. Не хочу, чтобы он начал доносить на других потому, что ты решишь использовать его чувство вины.

Интерлюдия

Зал уходил вверх на добрых четыре человеческих роста. Слишком узкий для подземной часовни, слишком высокий для склада, лишённый окон и каких-либо украшений, кроме старой каменной кладки.

Теперь каждый его локоть был расчерчен знаками. Руны покрывали пол, стены, колонны и своды. Они шли ровными рядами, пересекались, расходились, замыкались в десятки вложенных фигур. Некоторые приходилось выводить на высоте, куда невозможно было дотянуться с пола. Ради них он притащил сюда передвижную лестницу, собрал её по частям и три месяца перекатывал от стены к стене, взбирался по ступеням и чертил, выводил, рисовал.