Ядовитый Венец, стр. 17

— Кто они? — тихо спросила Астра, кивнув в сторону люминаров. — Хитиноры удерживают их здесь?

Шип неторопливо отхлебнул похлебку.

— Работники улья. Убирают комнаты по мелочи, разносят еду. Работа-то спокойная, но почти не оплачивается.

Астра зачерпнула ложкой горьковатую земляную похлебку с привкусом мокрых корней, и отпила. Жидкость быстро заполнила пустой желудок, и тот болезненно сжался от благодарности, тихо заурчав.

— А ты что здесь делаешь? Кем работаешь?

Шип разломил корневой хлебец и протянул ей половину.

— То тут, то там, — уклончиво ответил он. — Сейчас отведу тебя к пчелам. Там всегда нужны лишние руки.

Ложка звякнула о край миски. Несколько люминаров подняли головы, но тут же снова уткнулись в еду, чужое возмущение могло оказаться заразным и опасным.

— Я не буду работать на хитиноров, — процедила Астра.

Шип не повысил голоса.

— Будешь.

— Нет.

— Здесь гордость стоит дешево, — спокойно сказал он. — А вот жизнь очень даже ценится. Так что, выбирай, что собираешься сохранить.

— Я не хочу, — сжала кулак Астра.

— И умирать ты тоже не хочешь, — сказал он. — Так что соберись и не возникай. Что для тебя важнее: наивная гордость или жизнь? Я не собираюсь с тобой возиться.

Перед глазами вдруг возникла Пиона и ее последние слова: «Иди уже». Старуха в нее поверила, и вряд ли обрадовалась бы тому, что внучка умерла от упрямства в первом же зале Первороя.

Они доели молча. Астра выскребла похлебку до последней капли, хотя каждая ложка казалась унижением и спасением одновременно. Шип отнес подносы обратно, коротко кивнул желтоволосому люминару, и они вышли из зала обратно в душный, смоляной коридор.

Коридоры постепенно сменились широкими галереями. Здесь стало заметно светлее, вдоль стен тянулись длинные окна с гладкими смоляными подоконниками, и бледный дневной свет ложился на пол косыми полосами.

Прямых путей в улье, казалось, не существовало вовсе. Галереи расходились во все стороны множеством ломаных дорожек, переходов и лестниц, то ныряли вниз, то неожиданно упирались в новую развилку.

Осы торговали тканями, посудой, мешками крупы, лекарственными травами, связками грубых ремней и блестящими кусками смолы. Их голоса сливались в низкий гул, переходящий в назойливое жужжание; черные руки пересчитывали смоляные монеты, острые когти постукивали по выпуклым узорам, кто-то спорил о цене, кто-то щелкал челюстями от нетерпения.

Рядом с лавками работали люминары. Они выкладывали товары, завязывали мешки, упаковывали посуду в жесткие листья, стараясь не встречаться глазами ни с покупателями, ни друг с другом. Им бросали короткие приказы, иногда просто толкали плечом, если они мешали пройти.

Астра и Шип вышли наружу и прошли мимо шумного бара, открытого прямо на галерею. Воздух рядом с ним пах перебродившим нектаром, дымом, кислой гарью и жареным мясом. Астра сразу отвернулась от очага, предпочитая не знать, чье именно мясо лежало на раскаленной решетке.

За круглыми столами сидели осы, сколии, даже несколько пыльцекровов. Их кружки стукались друг о друга, а смех иногда выделялся из общего гула. Люминаров они подзывали щелчками или унизительными короткими свистами.

Люминары бегали между столами с подносами, подливали нектар, убирали тарелки и стряхивали лужи собственными руками. У некоторых рукава были закатаны, и на запястьях виднелись рубцы от десятков укусов, и старых, и свежих, воспаленных по краям.

Один сколий со смехом пнул глиняный поднос, и посуда звонко разлетелась по полу. Люминарка тут же опустилась на колени и принялась торопливо и испуганно собирать осколки.

Астра дернулась, но Шип схватил ее за локоть и потянул дальше.

— Не смотри, — шепнул он. — И не останавливайся.

После глухих коридоров и давящих галерей самым безопасным местом неожиданно оказался лес. Деревья росли неровными рядами, многие ветви были обломаны или обрублены, на стволах чернели следы смолы, а земля под корнями была вытоптана до плотной бурой корки. В Перворое даже лес казался покалеченным и прирученным, хитинорам незачем было беречь природу. Эти отродья не способны видеть прекрасное, если его нельзя содрать, сварить или продать.

На широкой поляне, окруженной низким частоколом, рядами стояли глубокие корыта. Над ними уже пыхтели пчелы и люминары — в основном женщины. Большими деревянными лопатами они почти без остановки размешивали темную, тягучую массу. У многих руки до локтей покрылись коркой, а лица блестели от пота под слепящими лучами солнца.

Рядом громоздились липкие мешки с цветочным нектаром, облепленные мухами и мелкими жучками. Осы таскали их от общей груды к корытам, что-то недовольно жужжа себе под нос.

Над поляной, на деревянном возвышении, стояли две женщины-сколии: крупные, широкоплечие, с волосатыми руками и неподвижными черными глазами. Ниже, чуть в стороне, застыли трое пыльцекровов с копьями. Куда уж больше охраны для слабых женщин, измученных жарой и работой...

Шип подошел к сколиям и тихо заговорил, почти не жестикулируя. Астра не расслышала слов, но одна из женщин смерила ее взглядом с головы до ног. Взгляд задержался на розовых волосах и на медальоне, потом сколия кивнула в сторону корыт.

Шип обернулся.

— Иди сюда.

Астра без особого рвения подошла и остановилась рядом с ним, невольно повернувшись к сколиям спиной.

— Будешь месить смолу, — сказал Шип. — Уж с этим точно справишься. Вечером заплатят, и, если переработаешь, получишь больше. Все ясно?

— Ага, — закатила глаза Астра.

Она подошла к ближайшему корыту. Лопата оказалась тяжелой, с шершавой ручкой, вся в застывших темных потеках. Астра взялась за нее двумя руками и попыталась провернуть массу, как это делали остальные, но густая смола так просто не поддалась — лопата вязла и застревала внутри. Астра напряглась, уже боясь, что ничего не получится и она попадет под руку сколиям, но вскоре она поймала нужный ритм и смола наконец пошла кругом. Горько-сладкий запах въедался в ноздри, а каждый новый круг лопаткой отдавался в раненом плече тупой болью, от которой хотелось все бросить.

Астра устала быстро. Пот стекал за ворот и дальше, вдоль спины. Волосы у висков прилипли к коже, ладони начало саднить от шершавой рукояти, но она не останавливалась. В этом однообразном, изматывающем движении нашлось свое странное спасение: мысли отступали куда-то далеко.

Чуть позже вдоль частокола прошли четверо хитиноров. Осы, и сколии шли вперед плечом к плечу, и Астра тут же подняла голову. Среди них был и Жал, сливаясь с остальными он будто нарочно не выделялся. Сказал что-то женщинам-сколиям на возвышении, те кивнули и указали в сторону леса. Разговор занял всего несколько секунд, но Астра уставилась на него, перестав месить смолу.

Несмотря на все объяснения, которые ей скормил Шип, она по-прежнему видела в Жале кровопийцу и смотрела на него с презрением. В уставшем сознании начали прорастать острые, злые мысли: подкрасться бы к нему со спины, вонзить клинок поглубже и почувствовать, как горячая черная кровь хлынет по пальцам; окунуть его лицом в корыто со смолой; столкнуть с высоты; затянуть на его горле собственный медальон и держать, пока эта спокойная хищная тварь наконец не забьется в руках. Мыслей было много, и каждая разливалась внутри горячей, сладкой до тошноты смолой.

Жал повернул голову и его взгляд почти сразу нашел ее среди пчел и других люминаров, будто он давно заметил, где она стоит. Астра уже знала этот хищный, внимательный взгляд, слишком спокойный для того, кто совсем недавно грозился сломать ей шею.

Первой отвела взгляд она. Уставилась в корыто, в черную пузырящуюся массу, и начала мешать с удвоенной силой, представляя не смолу, а его измельченные внутренности.

К корытам подошли две осы с мешками цветочного нектара, и сразу повеяло приторно-подгнившим запахом. Один мешок поставили рядом с Астрой, другой — возле пожилой пчелы слева, женщины с темно-серым лицом и черными волосами, в которых серебрились жесткие пряди. Оса, поставившая мешок Астре, была низкой, с короткими взъерошенными волосами до ушей; серая кожа блестела от пота, и она то и дело вытирала испарины с висков.