Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 923

Во-вторых, НФ предоставляет автору, знакомому с данным жанром (но только ему), готовый набор общеизвестных шаблонов: механические человеческие существа, способные к чувствам (спасибо Лестеру Дель Рею), путешествия во времени (спасибо Г. Дж. Уэллсу), корабли-звездолёты, невозбранно бороздящие просторы галактики (спасибо Э. Э. Смиту)… За пределами НФ ничего подобного не существует, и многие уважаемые учёные говорят, что ни то, ни другое, ни третье совершенно невозможно. (Конечно, составить программу, заставляющую компьютер действовать, будто он обладает чувствами, дело несложное, но это – софизмы в сторону – вовсе не то же самое, что действительно обладать ими. Меня лично интересует другое: воспримет ли компьютер, обладающий развитым сознанием, запрограммированные эмоции как реальные?)

В-третьих и в главных, шаблоны научной фантастики позволяют писателю создавать альтернативные миры, подчиняющиеся скорее логике, чем фантазии. До НФ Шекспир мог писать о царстве эльфов и фей, но царство это управлялось (и могло управляться) лишь чьей-либо прихотью: та же Титания творила, что пожелает, если сему не помешает превосходящий её могуществом супруг. (Разумеется, действие этой пьесы перенесено в Древнюю Грецию отнюдь не случайно: её логика точно копирует логику греческого язычества, где Т. – Гера, О. – Зевс и так далее. Сильно подозреваю, что греческие декорации – рудимент более ранней редакции, где действовали греческие боги: просто Шекспир в спешке не успел изменить всего целиком.)

Как бы там ни было, ту же концептуальную схему можно весьма эффективно использовать таким же образом, как в сказках и баснях о зверях: Гермес/лис, Арес/медведь и так далее и так далее, чтоб каждый бог, или волшебное создание, или зверь воплощал собой человеческую страсть либо заботу. И всё бы хорошо, однако для размышлений о настоящих «внешних» человеческих социумах она совсем не годится. Настоящие правители действуют, исходя из политических и экономических условий, а прихотью руководствуются крайне редко. Как ни странно, именно в силу королевской прихоти, стремления невозбранно жениться на своих любовницах, был казнён святой Томас Мор, человек, сделавший больше, чем кто бы то ни было, дабы вытащить нас всех из этой беды.

Разумеется, путешествия в вымышленные страны нередко описывались и до него, однако, насколько я знаю, он первым вернул к жизни давным-давно умершую идею Платона, идею не сказочной, но весьма интересной и поучительной вымышленной страны. Да, основателем современной НФ Мор вовсе не был, этот титул я бы оставил за Уэллсом, однако он едва ли не важнее самого основателя. Нам бы монумент ему воздвигнуть.

Дж. Г.: Что такое хороший литературный стиль?

Дж. В.: Ну, для начала, хороший литературный стиль грамматически верен, за исключением случаев, когда ошибочен целенаправленно. Хороший читатель сразу же чувствует разницу между подобным стилем и стилем писателя, не умеющего (а может, не удосуживающегося) согласовывать существительные с глаголами по временам, числам и так далее.

То же самое можно сказать и по поводу неоднозначностей: неоднозначности в хорошем тексте, опять-таки, допустимы только намеренные. Читать хороший текст скорее интересно, чем просто. Людям наподобие Рудольфа Флеша хотелось бы, чтоб каждое предложение было как можно короче, поскольку читать подобные тексты проще простого, но эта простота утомляет, вгоняет читателя в скуку. Знавали ли вы туристов, расхаживающих с рюкзаками по ровной земле? В хорошем тексте длина и структура предложений варьируется. Многие коротки. Некоторые могут занимать по восемь, а то и по десять строк печатной страницы.

Хороший текст конкретен. Поэтому наших бизнесменов и бюрократов не научишь писать хорошо ни за что: конкретность прямо противоречит их интересам. Где бюрократ скажет «малоимущие», хороший писатель напишет «бедняки»; если бюрократ от образования объявит кого-либо «страдающим нарушениями обучаемости», хороший писатель назовет того же человека тупицей либо лентяем; если же бизнесмен (либо женщина) говорит «по конкурентоспособным расценкам», хороший писатель скажет «задешево». Заметьте: хороших писателей никогда не выбирают на государственные или хоть муниципальные должности. Норман Мейлер и У. М. Бакли пробовали избираться – не вышло. (Мало этого, единственным хорошим писателем, выигравшим крупные выборы, был Уинстон С. Черчилль, и тот потерпел сокрушительное поражение, стоило только завершиться войне).

Хороший текст богат метафорами, но не претенциозно-вычурен. Допустим, английское общество около 1850 года сравнивается с октябрьским днём (тут я, разумеется, ссылаюсь на Г. Дж. Уэллса), и сказано то и другое таким образом, что вы начинаете понимать и то и другое намного лучше. Более того, сравнение кажется вполне естественным! Помните, как (если не ошибаюсь) Партридж из «Тома Джонса» пошёл смотреть Гаррика в роли Гамлета и сказал: если б он, дескать, сам увидел привидение, начал бы точно так же? Вот и здесь то же самое.

И, наконец, хороший текст многоярусен, будто клубный сандвич. Учёные мужи утверждают, что писать следует линейно, по одной мысли за раз. Однако хороший писатель нередко высказывает разом две мысли, а порой три и даже четыре. К примеру, Филдинг, работая над фрагментом о походе на «Гамлета», сообщает нам нечто об игре Гаррика и в то же время о Партридже!

Только, будьте добры, поймите: я вовсе не склонен объявлять все мои тексты хорошими, но утверждаю, что неизменно стараюсь сделать их как можно лучше.

Дж. Г.: Есть ли у вас средство от писательского ступора? Если да, какое?

Дж. В.: Я борюсь с писательским ступором, прекращая всё ненужное общение. Ничего не читаю, не смотрю телевизор, не пишу писем и даже разговариваю лишь о самых важных повседневных делах. А вместо всего этого надолго ухожу гулять в одиночестве, или переключаюсь на физический труд – скажем, берусь красить комнату или вскапывать огород. Обычно через три-четыре дня средство действует.

Дж. Г.: В последнее время я много размышляю о фотографии – особенно о грандиозном споре, что она такое, искусство или документ?

Дж. В.: «Искусство» и «документ» – предметы вовсе не взаимоисключающие. Фотоснимки (разумеется, всё это только моё личное мнение) могут быть документами, однако не все из них таковы. Могут ли они быть произведениями искусства? По-моему, нет. Очень уж многое тут зависит от мастерства, и очень многое от оснащённости (если вам доводилось когда-либо видеть книгу «Уносимые по ветру», вспомните о ней: там множество великолепных фото насекомых в полёте… но я так снять бы не смог за отсутствием приличной аппаратуры), а ещё очень многое зависит от случая. Самый чудесный снимок, который я могу вспомнить, был сделан девятнадцатилетним матросом, никогда в жизни не имевшим фотографического аппарата, пока его не отправили к Южному полюсу, и увидевшим, как выглядят его снимки, только по возвращении в США, где он сумел проявить плёнку. А изображено там солнце над вулканом Эребус.

Единственное, что не даёт фотографии стать искусством… фотография есть механическое воспроизведение предсуществующей сцены. Разумеется, я согласен: некоторые из фотографов именуют себя художниками. Кое-кого из них даже именуют художниками другие. Однако всё это ещё ничего не доказывает. Миллионы людей, считавших себя художниками, ошибались, причём большинство из них, вполне вероятно, считал художниками хотя бы ещё один человек. Миллионы людей действительно являлись художниками, но не считали себя таковыми, и среди окружающих не считались художниками тоже. Взять для примера хоть тех, кто расписывал стены пещер, или тех, кто украшал резьбой фасад Собора Парижской Богоматери.

Применение техник – особенно в фотографии, где «техника» практически то же самое, что и «трюк» – не искусство. Продавец прибегает к техникам для завершения сделок. Мастер «боевых искусств» прибегает к техникам, чтоб свернуть вам шею, но к художникам он относится не более, чем футболист. Я мог бы за пять минут выучить вас пяти техническим приёмам, позволяющим делать снимки, весьма далёкие от «моментальных». (К примеру, смажьте края линзы объектива чуточкой вазелина, и получите сглаженную, расплывчатую границу кадра.) Однако всё это не сделает вас художницей. И даже если вы изобретёте новый приём – изобретают их что ни день, – художницей он вас не сделает также. Максимум – изобретательницей, но не художницей.