Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 922

Дж. Г.: Что вы думаете об академическом исследовании вашего творчества?

Дж. В.: Вот этого я боюсь до смерти. Английскую поэзию погубили колледжи. Процветавшая, пока там ограничивались греческой и латинской, ныне она мертвее бекона из прошлогодней свинины.

Дж. Г.: Интересно. Не заключается ли привлекательность НФ для читателей хотя бы отчасти в том, что её порицают?

Дж. В.: Разумеется, да, и поэтому я чувствую себя виноватым, составляя все эти письма и сотрудничая с вами вообще. Всю жизнь высмеивал, не одобрял литературоведческие исследования научной фантастики, однако же почти всякий раз шёл навстречу литературоведам, просившим меня о помощи! Вся штука вот в чём: да, я уверен: контакты НФ с Истэблишментом – дело скверное, губительное для жанра, однако также считаю, что урон, нанесённый ей академическим крылом Истэблишмента, можно значительно снизить. Хотя, честно признаться, уже начинаю рассматривать данный подход как фарисейский.

Здесь работают два основных механизма. Первый (практически определение интеллекта) – понимание, что одобряемые Истэблишментом средства массовой информации поголовно лживы. Если НФ действительно становится в той же степени лживой – что ж, в добрый час. Но если – и это сейчас представляется куда более вероятным – её просто воспримут как нечто одобряемое Истэблишментом, НФ лишится множества читателей, хотя внимания их достойна вполне. В некотором роде, именно к этому, пусть бессознательно, и стремилась «Новая Волна» (меня разные критики и комментаторы причисляли и к Новой, и к Старой Волне, что для многих из нас вполне справедливо). Дабы отбиться от официального одобрения, нам нужно быть более-менее антинаучными, антикоммерческими, антиправительственными и (разумеется) держаться в стороне от Истэблишмента. Неплохо бы также стать грубее, загадочнее, мистичнее, к чему многие из нас – думаю, вы со мной согласитесь – весьма и весьма склонны.

Второй механизм – радикально негативное воздействие школьных списков книг, обязательных для прочтения. Большинство ребятишек очень быстро проникаются жгучей ненавистью ко всему, что их заставляют читать. (Меня это явление в силу некоей загадочной причины – может, потому что левша – обошло стороной: «Мэр Кэстербриджа» мне даже понравился, хотя в нашем классе английского таких, как я, помнится, более не нашлось, однако перерасти отвращение к физкультуре, выработавшееся, когда меня заставляли ей заниматься, мне удалось лишь сорок лет спустя.) Сейчас многих заставляют читать НФ. Мой рассказ «Айбем» уже включён в одну из хрестоматий для старших классов, и, думаю, будет включён в другие, так что… сами видите.

Дж. Г.: Поскольку я начинала как поклонница НФ, а позже превратила предмет увлечения в предмет изучения, мне трудно представить научное исследование чем-то, неизбежно омертвляющим. Да, знаю, такое вполне возможно, и я читала множество критических работ, именно так и действующих (особенно критических работ о критиках либо о литературе как всего-навсего иллюстрации к критической теории). Однако, по-моему, критика не обязательно ядовита. Познание нового увлекательно, а развитие и распространение знания может быть увлекательным тоже. Разве не к этому следует стремиться филологической науке?

Дж. В.: Я вовсе не считаю губителями литературы всех профессоров поголовно (надеюсь, я ничего подобного не говорил?). Считаю лишь, что в большинстве своём они именно таковы.

Дж. Г.: Важна ли фантастика как литература идей в образовательной деятельности?

Дж. В.: Да, однако из этого вовсе не обязательно следует, что её необходимо включать в какие-то конкретные учебные курсы. Ваш вопрос бьёт в самое сердце моего понимания термина «фантастика предположений». Разумеется, нам обоим понятно: никто не измыслил священного термина «научная фантастика», чтоб после сразу же отправиться в кабинет и сесть за работу над таковой. Научная фантастика есть обогащение старинной «наукофантастики» – то есть научного фантазирования, термина, выдуманного Хьюго Гернсбеком для описания дидактических рассказов, публиковавшихся им в череде журналов, начавшейся с журнала для радиолюбителей. Рассказов подобного рода не появлялось уже давно: наукофантастика изжила себя, поскольку (в чистом, разумеется, виде) воздействовала лишь на разум, а несколько абзацев из учебника объяснят студенту строение атома гораздо лучше.

Образовательная ценность фантастики предположений заключена в том, что она заставляет работать не только разум, но и воображение, и чувства, и, разумеется, посыл её вовсе не обязательно должен быть научным в каком-либо смысле, кроме общепринятого, расширенного до полной утраты смысла. (Учёные порой называют науками историю, сравнительное религиоведение и так далее, однако сии предметы – совсем не наука хоть в сколь-либо содержательном смысле этого слова.) Если Т. Б. Сван может писать настолько хорошо, чтоб заставить меня (согласно известной фразе) на время забыть о недоверии к греческой мифологии, я почерпну из его книг немало важного о данном предмете, да такого, чего не узнаю, прочитав полдюжины учебников. Да, с наукой творчество Свана не имеет ничего общего, но является научной фантастикой согласно определению, укоренившемуся в нашей культуре: мы называем его фантастом, помещаем его книги на полки с НФ и тому подобное.

Что делал Сван? Строил предположения, каково было бы жить во внутреннем мире людей, безоговорочно верящих в греческие мифы, подобно тому как К. С. Льюис в книгах о Нарнии представлял себе тех, кто верит в космологию Средних веков. Очевидно, другой (или, кстати сказать, тот же самый) писатель, порассуждав снова, может прийти к совершенно иным заключениям, однако они тоже могут многому нас научить. Вдобавок в рассуждениях и предположениях ни к чему оглядываться на прошлые либо ошибочные убеждения – вполне возможно, ни один из студентов в глубине души не верит в теорию относительности, если только не прочёл какой-нибудь книги, помогшей ему понять, что значит приближаться к скорости света.

Дж. Г.: Отчего НФ так хорошо подходит для обсуждения идей?

Дж. В.: Ну, начнём с того, что подходит она только для обсуждения идей определённого рода. Вот, скажем, «По направлению к Свану» – роман психологический, причём один из лучших в своём роде, а НФ подходит для обсуждения психологических идей, подобных которым касается Пруст, довольно-таки неважно.

Однако, оставляя эти придирки в стороне, позвольте заметить, что вопрос ваш сродни старой теологической головоломке: отчего величайшие реки чаще всего предпочитают протекать через крупнейшие города Земли? Если исследование или роман посвящены в основном дискуссии о научных либо социологических идеях, то и другое автоматически становится в глазах многих издателей и многих читателей научной фантастикой (обозначено ли как таковая, или же нет). Вот, например, Уинстон Черчилль однажды написал вещицу под названием, если память меня не подводит, «Что, если б при Геттисберге победил Север?». Очевидно, это история из параллельной вселенной – в данном случае, из вселенной, где победил (ура!) Юг, а некий военный историк теоретизирует, размышляя о результатах того, что, на наш взгляд, произошло в действительности. Очевидно, это – фантастика предположений, и почти все мы отнесём сию вещицу к таковой, хотя отроду не считали Черчилля фантастом.

Но, разумеется, обыкновенная НФ, НФ журнала «Analog» и издательства «Ace Books», имеет свои преимущества, когда автору хочется порассуждать об идеях, для неё подходящих. НФ обеспечивает ему аудиторию, привычную к рассуждениям подобного рода – аудиторию с заведомо расширенным кругозором. Преимущество это неоценимо, поскольку писатель знает: ему не придётся объяснять всё «с нуля». К примеру, его читателям известно, что общество вовсе не обязательно должно строиться на коммерции – просто нам выпало всю жизнь прожить в том, которое основано именно на ней. Известно им и о том, что во Флориде теплее, чем в Мэне, по чистой случайности: смещение полюсов изменит климат с точностью до наоборот… и так далее и так далее.