Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 882
– Хемы, – подсказал я Джали.
– Железная девочка! – добавил Орев.
– Да, с той хемой, однако даже не отдал ей специально для неё купленное чёрное платье… а где глаз ей добыл, рассказал?
– Нет. Возможно, сначала следовало рассказать обо всём и платье отдать, но я не был уверен, что этот глаз вернёт ей зрение, и если бы не вернул… а после она так обрадовалась, в такой восторг пришла… словом, платье в сравнении с этим – сущие пустяки. Посему и…
Пожав плечами, я вспомнил о Свине с Шёлком.
– Значит, завтра ей платье отдашь?
– Да, и расскажу, где раздобыл для неё глаз. Ей ведь наверняка интересно, и знать обо всём она вправе. Понимаете, в Вироне не осталось ни одной хемы. Я спрашивал Его Высокомудрие, он подтвердил. Ни одной, кроме той, пожертвовавшей мне глаз. Он приглашал её во Дворец Пролокутора, но она не пошла.
Вадсиг, блеснув ясными голубыми глазами, взглянула на откровенно заскучавшую Джали и вновь повернулась ко мне.
– О ком ты говорить есть, мессир?
– О хемах, – ответил я, – и об устройстве юных хем. По-моему, они наделены своего рода инстинктом, стремлением прятаться в укромном месте, пока родители не завершат их сборку. Конечно, Оливин о нём, скорее всего, не знает, но многие ли из нас осознают собственные инстинкты?
Тут Шкура позвал Вадсиг к себе, и мы с Джали ненадолго остались наедине.
– Получив новый глаз, – заговорил я, – майтера воскликнула нечто, весьма меня озадачившее… а именно: «О, Сцилла!». Знакомо ли тебе это имя?
– Вроде бы нет.
– А мне, видишь ли, очень даже знакомо. Порой она мне даже снится. Сциллой зовут покровительницу Вирона, старшую из дочерей Паса. Майтера – женщина верующая, и притом прожила в Вироне не одну сотню лет…
– Говор-рить – нет! – каркнул Орев (что именно он имел в виду, точно сказать затрудняюсь).
– Разумеется, отчего бы ей и не помянуть Сциллу, хотя Сцилла, подозреваю, исторгнута из Майнфрейма некоторое время тому назад, как одна из чад Паса, взбунтовавшихся против отца…
– В таком случае пустяки это всё, – заметила Джали.
– Согласен, но вот что странно. Такое чувство, будто в сём кроется нечто важное, хотя, казалось бы, откуда ему взяться? Пусть даже Сцилла не прекратила существование – уж здесь-то её наверняка нет, и власти у неё нет почти никакой. Однако сдаётся мне, всё это… то есть сие восклицание, что-то да значит, даже если сама Сцилла более не в чести, но отчего – для меня загадка.
Майтера с нами, на борту – страсть как напугана, но всё-таки на борту. Сидит у каюты, держится обеими руками за что придётся и большей частью безмолвствует. Мы, био, способны хотя бы льстить себя надеждами спастись, упав в море, и даже пережить крушение лодки. Майтера же неизбежно погибнет и прекрасно об этом знает. Надеясь отвлечь её хоть чем-нибудь, я спросил, каким образом она добралась до Скалы Мукор.
– В лодчонке, построенной собственными руками.
– Какое мужество!
– Так ведь внучка сидела сзади. Я тогда ещё не ослепла, однако она подсказывала, как и куда править.
– И ты совершенно не боялась?
Майтера Мрамор кивнула.
– Так ведь сейчас ничуть не страшнее.
– Гораздо страшнее, патера. Я… мы…
Тут нос подняло волной куда выше прочих, и майтера Мрамор в ужасе ахнула.
– Не волнуйся, майтера. Не о чем волноваться. Лодки гибнут в штормах, а это – всего-навсего добрый свежий ветер.
Писать, что её глаза исполнились страха, когда я так долго таскал один из них в кармане, а второй, незрячий, оставался тусклым… пожалуй, ничего глупей не придумаешь, однако так оно и случилось.
– А лететь на посадочной шлюпке ты не боялась, майтера? Путешествия от круговорота к круговороту крайне опасны. Столько народу погибло в пути…
Майтера Мрамор кивнула снова.
– Когда-то ты говорила нам, что смерти бояться не стоит, ибо нас ждут к себе сами боги, – напомнил я, чтоб хоть немного её ободрить.
– То есть когда ты приходил к нам на урок богословия, патера? Да, наверное, говорила. Наверняка говорила. Причём множество, множество раз.
– Разве сейчас это не столь же верно?
– Когда мы отправились на наш остров…
– Да?
Задумавшись о чём-то помимо страхов, майтера слегка успокоилась.
– Нам долгое, долгое время пришлось плыть по морю. Поначалу я даже не видела острова со своего места в лодке. Однако прежде мы дождались тихой, очень-очень тихой погоды… а сколько же плыли? Забыла.
Сделав паузу, она принялась отыскивать в памяти подробности плавания.
– Пятнадцать. Пятнадцать дней, а было это в разгаре лета. И вот как-то утром на воде появились крохотные, совсем крохотные холмики…
– Да, понимаю.
– Тогда я подобрала подол, заткнула юбки за пояс… сам, думаю, знаешь.
Отпустив планширь, она пощупала новое платье.
– Как же приятно снова надеть облачение! Вадсиг говорит, ты заказал его специально для меня…
– Вот только насчёт размера пришлось голову поломать.
– Чуточку великовато, однако так даже лучше. В крайнем случае, надену под него ещё что-нибудь или сберегу до зимы. Конечно, носить облачение мне теперь не положено, но всё равно приятно.
– На самом деле это не облачение, а просто платье того же покроя, – пояснил я. – Чёрное, с широкими рукавами и так далее.
– Да, верно.
Пальцы майтеры вновь стиснули планширь.
– Может, оставить тебя в покое?
Майтера Мрамор истово замотала головой.
– Шёлк… остаться! – добавил Орев, очевидно, опасаясь, что я могу её не понять.
– Во всяком случае, это не бумазея, патера. Бумазея – так сказать, смесь шерсти с шёлком. Здесь же у нас просто саржа из гребенной шерсти.
– Чего-либо более похожего у них не нашлось.
Её узкая, твёрдая ладонь нащупала мою руку.
– Ты не против?
С виду её руки ничем не отличались от обычных, старушечьих, однако я предостерёг её:
– Только не жми.
– Вот отыщу мужа, точно так же возьму его за руку. И сожму. И, думаю, не отпущу самое меньшее день и ночь. А после мы сделаем дочь настоящей женщиной. Завершённой во всём. И начнём сооружать ещё одну. Как ты думаешь, я вправду туда доберусь? Сумею добраться?
– Нисколько не сомневаюсь.
– Так вот, патера, пока я гребла к острову…
– Да?
– Я ничуть не боялась. Внучка подсказывала, куда править. А когда мы спускали лодку на воду, я даже грести – и то не умела. Сколько она со мной мучилась… сколько терпения проявила…
– Да, – кивнул я, – она на свой лад добра.
– От этого-то… от этого-то мне и плавание далось легко, патера. Я всё твердила себе: за ней присмотр нужен, она ещё совсем дитя…
– Хотя она давно вышла из детского возраста. Да, понимаю.
– Бедная девочка, – пробормотал Орев. – Бедная девочка.
– Потому я жизнью и не дорожила нисколько. И гибели не боялась. Однако теперь у меня есть дочь, и я должна жить. Жить ради неё.
Странный сон ночью снился. Будто я вновь оказался в той самой камере, в Круговороте Красного Солнца, а на кровати моей сидит тот самый ученик палачей. Поговорили мы с ним о чём-то, а после я поднялся, подошёл к двери, а там, за решёткой крохотного оконца, виднеется спокойное, гладкое море. На зеркальной поверхности морских вод стоит сотня женщин, и все как одна в длинных чёрных одеждах, а мальчишка за спиной говорит: «И Абайя, и все они живут в море»…
Проснувшись не столько испуганным, сколько в недоумении, я поднялся на палубу. Вчерашний ветер, с такой быстротой унёсший нас в такую даль, ослаб едва не до полного штиля. Море сделалось столь же гладким, как в моём сне, только, конечно, без женщин в чёрном. Быть может, эти одинаковые женщины являли собою потомство майтеры, а их одеяния – подобие её чёрного платья? Маловероятно, но лучших догадок в голову не приходит.
Перед тем как вернуться в койку, побеседовал малость с Оревом.
– Птичка – идти. Идти девочка. Сказать: прийти…