Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 883

И так далее и так далее, всё в том же духе.

Я ответил: пускай, дескать, летит, если хочет, и Орев взмыл в небо.

– Куда это он, патера? – полюбопытствовала майтера Мрамор с той стороны каюты.

Я направился к ней.

– Кажется, ты обещала поспать.

– Я обещала постараться уснуть. А уснуть нам не так-то легко, – пояснила она, не дождавшись ответа. – Порой на это уходит не один день.

– До сих пор страшно?

– Уже не очень. Патера…

– Да? В чём дело?

– Как по-твоему, могла бы я, уснув, а после проснувшись, снова стать прислугой при сибиллах? Там, на Солнечной?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот и мне так же думается. Однако я всё стараюсь вспомнить последний раз… когда в последний раз засыпала? Известно ли тебе, что мы, уснув, не просыпаемся, пока нас что-либо не разбудит? Посему я спала, пока майтера Початок не заглянула ко мне. Вскочила я, принялась завтрак готовить, глядь – а время-то уже к полудню… С тех самых пор я больше и не засыпала.

Дома! Наконец-то дома! Копыто едва не раздавил мне руку, а по спине хлопнул так, словно мы вовсе не встречались с ним в Дорпе. Крапива расцеловала Вадсиг, отчего моё сердце затрепетало, исполнившись радости, а после с поцелуями обняла меня, и это, конечно же, порадовало меня сильней всего прочего. Наш домик за время моей отлучки нисколько не изменился, и мельница снова на ходу: с выделкой бумаги Копыто справляется превосходно.

Орев парит над морем с криками «Шёлк тут! Шёлк тут!», словно извещая об этом небесных собратьев, хотя все они – белые морские птицы Синего, зубастые, с вильчатыми перьями, о четырёх крыльях и о двух парах лап. Если уж начистоту, по-моему, мы не испытывали бы большей радости, даже если бы здесь, с нами, действительно оказался сам Шёлк.

А вот и ты, дорогая моя Крапива, вышла из дому, посидеть со мной. Правду сказать, я с самого начала писал эту повесть для тебя, и потому должен описать сей факт наряду с остальными, включая всё, что запомнил из нашего разговора. Короткое Солнце клонилось к закату, окрашивая небосвод всеми оттенками алого с золотом, а ты вынесла из дому два одеяла. Одно мы расстелили на песке, хотя там, где я устроился писать, было довольно сухо, ты села рядом, а вторым одеялом мы укутали плечи. Ты спросила, счастлив ли я.

– Совершенно, – подтвердил я. – В странствиях – даже на Западном полюсе, со Свином – думал, что, вернувшись домой без Шёлка, места от горя себе не найду… Как же я ошибался!

Тут я подумал, что сейчас ты спросишь, кто такой Свин, и приготовился рассказать о нём всё, но ты завела речь совсем о другом.

– Скажи-ка, что сделал бы Шёлк, вернувшись сюда с тобой?

– Вне всяких сомнений, улыбнулся бы и благословил нас с детьми, – ответил я, а после наговорил ещё множество всякой всячины (по большей части, сущей чепухи) в том же духе.

Однако самую важную (на мой взгляд) мысль высказал Орев, вновь и вновь каркавший «Шёлк тут! Тут Шёлк!», пока я не велел ему помолчать. Разумеется, он ошибался, хотя уж лучше бы оказался прав. Да, Шёлк остался в прошлом, в Круговороте, но тем не менее я сердцем чувствую: он здесь, рядом.

Все, включая меня, улеглись спать. Вернее сказать, все, кроме Орева: Орева мне пришлось отослать прочь.

Пробудился я, проспав рядом с тобой два-три часа. Сон сморил даже Джали. Знаю, спустя день-другой ей придётся отправиться на охоту. Сильнее всего я опасался разбудить тебя – прежде всего тебя, но здесь, на мельнице, уж точно никого не потревожу. Зажёг нашу старенькую лампу и пишу, пишу себе за столиком, где раньше держал счётные книги.

Около часа в одиночестве бродил вдоль берега, вслушиваясь в её пение.

Несколько выше я написал, что Шёлк для нас в прошлом. Да, Крапива, так оно и есть. Однако, когда я сам бродил по круговороту, оставленному нами в прошлом, рядом со мной некоторое время шёл мастер Меченос.

Разумеется, ныне его нет в живых. Он ведь отправился сражаться с тривигантцами и, скорее всего, погиб, а если нет, двадцать два года, миновавшие с тех пор, погубили его наверняка: в те времена, когда я по просьбе Шёлка вёл его во Дворец Кальда и расспрашивал о фехтовальном искусстве, он уже был изрядно стар… однако же приходил ко мне там и сейчас здесь, в нашей с тобою памяти. Что сделал бы Шёлк? А что он мог бы сделать? Не просто для нас (говоря откровенно, о нас с тобой речь уже не идёт), но для всего Нового Вирона? Помнишь, как я говорил Перец, что у скверных людей не может быть хороших правителей?

Впрочем, ответ на твой вопрос очевиден: Шёлк прибег бы к молитве.

Джали мертва. Умерла на руках у Крапивы.

Умерла, а убил её я.

Пока я молился, ко мне пришла Крапива. Услышав негромкий лязг задвижки и скрип отворяемой двери, я прекратил молитвы, поднялся с колен, и вижу: она… Долгое время мы говорили, вначале здесь, на мельнице, а после – сидя у озарённого светом Зелёного берега моря, стараясь отыскать среди звёзд в небе Круговорот. Множество всякой всячины, рассказанной нами друг другу, или хотя бы часть её, я, вероятно, опишу несколько позже.

Затем ты уснула. Я уложил тебя на песок и отправился в дом, за одеялами: укрою, дескать, Крапиву и посижу рядом, пока не проснётся. Майтера бодрствовала, и я, опустившись возле неё на колени, пошептался с ней, наверное, минуты две.

Выйдя за порог с одеялами, я вначале подумал, что ты куда-то исчезла. Так и подумал, честное слово. И не зная, что ещё предпринять, направился туда, где мы с тобою сидели. Тут укрывавшая тебя тень встрепенулась, и я сумел разглядеть её лицо.

– Крапива! – во всю глотку закричал я.

Разбуженная, ты пронзительно завизжала, а я… Нет, заткнутым за брючной пояс азотом я не воспользовался. Принялся молотить Джали кулаками, а сбив её с ног, подобно Чистику, пустил в ход тяжёлые сапоги. Возможно, когда-нибудь мне и удастся простить себе это всё.

Описывать подробности выше моих сил. Все спавшие в избушке высыпали наружу – первым Малыш, за ним Шкура с пулевым ружьём наготове… одним словом, суматоха поднялась страшная, а я, ещё не знавший, что Джали умирает, сказал лишь, что у неё судороги, унёс её в дом, а остальных выставил за порог.

Всех выставил, кроме майтеры, рассудив, что из неё выйдет превосходная сиделка, но ты вскоре вернулась с ящичком бинтов и мазей, хранящимся у нас на мельнице. Джали, уложенная мною на нашу кровать, корчилась, извивалась так, что с первого взгляда становилось ясно: в её теле нет ни единой косточки. За всё это время она ни разу не вскрикнула, не застонала, и заговорила лишь после того, как ты взяла её на руки. Заговорила и объяснила, что намеревалась покончить с тобой, а я обошёлся с ней вполне справедливо.

– Он больше не будет, – пообещала ей ты.

Я принёс к кровати свечу. Казалось, лицо прекрасной девушки вылеплено из воска и тает, размягчается от жара пламени, однако пламенем тем была приближавшаяся смерть.

– Я так долго хотела его… ты рассказал ей о Крайте, раджан?

Я отрицательно покачал головой.

– Он рассказывал о мальчишке, которого усыновил вскоре после того, как они с Жилой уплыли, – вмешалась в разговор ты, – но этот мальчишка погиб на Зелёном.

– Крайт был одним из нас.

Ты удивлённо подняла брови.

– Она – ингума, – пояснил я.

Дышала Джали с немалым трудом, и спустя минуту-другую майтера шепнула нам:

– По-моему, она больше не заговорит.

Тут ты, по-прежнему обнимая Джали, в изумлении уставилась на меня.

– То есть ты привёз к нам ингуму? Да как ты мог!..

Взглянуть тебе в глаза оказалось задачей нелёгкой, однако я не отвёл взгляда в сторону.

– Я думал, она не причинит никому вреда. Мы с Крайтом…

В одной из прочих книг я уже пробовал объяснить холодными, чёрными словами, насколько мы с Крайтом ненавидели друг друга, но на сей раз не смог.