Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 725
– Ладно, но как ты по земле на лопате смогла догадаться, что он там?
– Я же сказала: земля была совсем свежей. До сих пор несколько влажной. Тогда я заинтересовалась последним из захоронений, прочла на бумажке дату и выяснила, что последняя могила выкопана довольно давно. Таким образом, лопатой воспользовался кто-то другой. Прежде всего мне подумалось, что в тупике закопано так называемое «ухо» или еще что-либо в этом роде. Но у Песка, насколько мне известно, таковых не имелось…
Умолкнув, майтера Мята прислушалась к отзвукам их шагов.
– А дальше? – поторопил ее Паук.
– Со временем мне сделалось ясно: та задняя комната – место намного лучшее. Несомненно, столь проницательный солдат, как Песок, должен был предвидеть, что мы остановимся там подкрепиться и посоветоваться, и, разумеется, пожелал бы узнать, о чем у нас пойдет разговор: ты ведь вполне мог бы сказать нечто для него ценное. Действительно, стоило нам войти, я начала задавать вопросы… словом, как бы там ни было, Песок приказал Шихте укрыться и слушать, а покинув караулку, мы направились сюда.
Казалось, путь к тупику завершился необычайно быстро. Один за другим все трое миновали громадную железную дверь, и Ремора уставился на Шихту, вытаращив глаза.
– Все в порядке, Твое Высокопреосвященство! – успокоила его майтера Мята. – Мы спасены, а Паук – наш пленник!
Земля вокруг Реморы вздыбилась, брызнула в стороны, выпуская на волю еще двух солдат.
IX
Частица Паса
Взойдя на крылечко древней обители авгура при мантейоне на Кирпичной улице, Чистик забарабанил в дверь рукоятью иглострела. Наковальня за его спиной смущенно – пожалуй, так виновато, тихонько мог бы кашлянуть кролик либо белка – откашлялся. Позади зашушукались меж собою их спутники и спутницы, общим числом двадцать два.
Чистик забарабанил в дверь снова.
– Он там, боец, – объявил Молот. – Внутри точно кто-то да есть. Я его слышу.
– А я – нет, – заметил Чистик, – хотя на уши не жалуюсь.
– Однако слух у тебя не так остр. Патера, может, я дверь выбью, а?
– Ни в коем случае! Чистик, сын мой, позволь-ка мне.
Чистик устало шагнул в сторону от дверей.
– Ладно, патера. Думаешь, будто умеешь стучаться лучше меня – валяй, действуй.
– Уверен, сын мой, мой стук окажется нисколько не действеннее твоего. Если уж на то пошло, даже менее… однако благодаря силе разума я, может статься, чего-либо и добьюсь.
– Патера – самый башковитый из био, – сообщил Молот сопровождающим, – самый башковитый био на весь Круговорот.
Спутники встрепенулись, придвинулись ближе, заглядывая ему за спину.
Наковальня расправил плечи, выпрямился во весь свой отнюдь не внушительный рост.
– Благословляю сию обитель Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, во имя коего мы пришли сюда! Благословляю ее столь же священным именем Супруги Его, Достославной Эхидны, а равно и именами Сыновей их и Дщерей, отныне и вовеки, а особо – именем старшей из чад их, Сциллы, Заступницы и Покровительницы Священного Нашего Града, Вирона, и моей лично!
– Движение прекратили, патера. Затаились, – громогласным сценическим шепотом сообщил Молот, склонившись к его уху.
Наковальня вновь набрал в грудь побольше воздуха.
– Патера Тушкан! Обращаемся к тебе с величайшим почтением! Преклоняемся перед тобой! Я, говорящий с тобою – святой авгур, подобно тебе… нет, даже более, ибо я есть авгур, избранный самой Блистательной Сциллой, дабы возглавить Капитул Священного Нашего Града, Вирона! Сопровождают меня двое мирян, также вполне, в высшей мере достойных твоего благосклонного внимания, ибо это не кто иные, как Молот и Чистик, особы химического и биохимического естества, в совокупности избранные самим Владыкой Пасом, чтобы во исполнение его воли свершить под моим руководством священный акт жертвоприношения на алтаре сего достославного…
Дверь отворилась на ширину ладони, явив взорам пришедших бледное от ужаса лицо патеры Устрицы.
– Ты… ты… ты вправду авгур?
– Так и есть, сын мой. Но если ты и патера Тушкан, авгур сего мантейона, то не тот патера Тушкан, которого мы разыскиваем.
– Да какой с него авгур: ты на гипончик его погляди! – объявил один из приверженцев Чистика, стоявших за спиной Молота, в передних рядах.
Наковальня, придержав дверь крохотной ступней, повернулся к нему.
– Нет, сын мой, он – воистину авгур! Мне ль не узнать собрата по клиру? Уж меня-то какой-то рубашкой не проведешь!
– Ага, – поддержал его Чистик, – как есть авгур, или я авгуров никогда не видал. Поди сюда, патера, – велел он, ухватив Устрицу за руку и рывком вытащив на крыльцо. – Как тебя звать?
Но Устрица лишь, округлив глаза, беззвучно захлопал губами.
– Это патера Устрица, мой аколуф, – откликнулся человек с белой от седины бородой, занявший место Устрицы на пороге.
Старческий голос седобородого поскрипывал, постанывал, точно колесо перегруженной повозки, однако его яркая васильковая рубашка подошла бы скорее человеку куда более юных лет.
– Ну а патера Тушкан, авгур сего мантейона, – я, – продолжил он, не сводя с Наковальни обильно слезящихся глаз. – Итак, ты ищешь меня? Слышу я уже плоховато, однако это расслышал. Что ж…
Шагнув через порог, Тушкан начертал в воздухе меж собою и Наковальней символ сложения, причем куда шире и выше, чем требовал современный обычай.
– Делайте что задумали, но отпустите Устрицу.
Однако Чистик уже разжал руку.
– Да, точно, ты – он самый и есть. Скажи-ка, патера, Окно у тебя в мантейоне имеется?
– Без такового здесь не было бы мантейона, а я… – Закашлявшись, Тушкан сплюнул мокроту. – А я служу моему Окну шестьдесят второй год.
Умолкнув, он причмокнул губами, бросил взгляд на Наковальню и вновь повернулся к Чистику.
– Кто из вас главный?
– Я, – ответил Чистик, протянув старому авгуру руку. – Я, патера, как у вас говорится, этот… тео… дидакт. Если что, вот он, патера Наковальня, подтвердит. Мне ниспослал просветление Тартар, и сейчас я выполняю кой-какую работенку для его папаши… и вот они все – тоже, – добавил он, ткнув большим пальцем через плечо, в сторону Молота с Наковальней, и вновь протянув руку Тушкану.
Тушкан стиснул его ладонь. Пальцы старого авгура оказались сухими, холодными, на удивление слабосильными для человека этакой величины, однако глаза на миг прояснились, ожили.
– Я собирался сказать, что хотел бы расстаться с жизнью перед своим Священным Окном, сын мой, но, вижу, вы пришли не с тем, чтоб погубить нас.
– Ясное дело, не с тем. Дело, патера, такое: в тебя вложена частица Паса.
Успевший несколько успокоиться, Устрица вновь вытаращил глаза.
– А теперь она ему снова потребовалась, вот он нас за ней и прислал.
– Сын мой…
– Об этой-то работенке и речь, патера. Об этом он меня во время теофании и попросил.
– Нынешним днем, патера! Вот прямо при нас! – во весь голос подтвердил один из приверженцев Чистика.
– Еще одна теофания?
Подняв морщинистое лицо к меркнущей золотой нити длинного солнца, Тушкан словно бы сделался почти одного роста с Чистиком.
– В мантейоне Шелка! – выкрикнул все тот же приверженец Чистика из толпы.
Чистик кивнул.
– Только на этот раз к нам пришел Пас, патера. Ты же с ним вроде знаком, так? Сам его однажды видел… он так сказал.
– Так и есть, – неожиданно для всех объявил Устрица.
– Вот и козырно.
Чувствуя, что последние сомнения растаяли без следа, Чистик осклабился, заулыбался от уха до уха.
– Козырно, патера. Вправду козырно! Сколько в городе жаловались, что ни один бог к Окну давно уже не являлся… ну пока Киприда не сказала нам, что нынче ночью мы любую малину подломить сможем, какую ни захотим. Только никто ни словом не поминал, когда бог приходил в последний-то раз, и кто его, бога, упросил явиться… а Пас сказал, что был это ты, имя твое назвал, но где тебя искать, мы не знали.