Свидание со смертью (ЛП), стр. 28

Если изменение судьбы души считалось преступлением, то прямое вмешательство в нее было куда более вопиющим грехом. Убийство Седрика — уже дважды — почти не в счет, ведь его ждала участь в загробном мире, которой он не избежал лишь благодаря собственному высокомерию и жажде бессмертия.

Однако манипуляции с душой Хелены привели к нескольким неожиданным… побочным эффектам.

Для меня.

Я поплыл вперед сквозь толщу воды, влекомый сиянием душ.

Свободной рукой я ухватил первую из них и, словно срывая яблоко с ветки, освободил ее от невидимого поводка.

Если оставить их предоставленными самим себе на слишком долгое время, души отделялись от своих оболочек. Без моего вмешательства — или помощи Флоры — они оставались привязанными к земным телам. Если только души не прыгали к новым «якорям» — местам, предметам, а иногда и к другим людям. Если желание духа остаться было достаточно сильным, мы с Флорой приходили и находили пустые сосуды. Иногда нам удавалось отыскать беглых духов, а иногда они проскальзывали через трещины.

Так или иначе, живые называли этих заблудших духов призраками.

Некоторые призраки, которых я встречал, отправлялись со мной без лишних слов. Но редкие… упрямились.

Души с потерпевшего крушение корабля не доставили никаких хлопот.

Я позволил косе свободно покачиваться в воде и осторожно запечатал красную душу в свои песочные часы. Затем я опустился ниже, чтобы забрать следующую — розового оттенка.

Этой душе предстояло отправиться в Белый Бассейн — туда же, куда и душе Хелены.

Душа Хелены была редкого желтого цвета, такого же сочного оттенка, как нарциссы, которые так дерзко бросают вызов остаткам зимней стужи в первые дни весны.

Желтые души попадались мне, пожалуй, раз в столетие — они всегда были отмечены печатью Судьбы, и всегда их путь лежал к Белому.

Я не столько увидел цвет Хелены, сколько почувствовал его — воспринял интуитивно, примерно так же, как мы ощущаем вкус еды. У самого по себе желтого цвета нет вкуса, но он есть у ананаса, и душа Хелены ощущалась точно так же: по сути своей сладкая, но с достаточно резкой сердцевиной, чтобы слегка покалывать рецепторы.

Я слишком сильно насладился этим легким ожогом, да и последовавший за ним «пар» стал полной неожиданностью.

Хотя красоту Хелены я отметил почти в тот самый момент, когда впервые взглянул на нее, я не зацикливался на этом и даже не думал о ее внешности со второй попытки.

Я встречал красивых женщин каждый день, буквально каждый час, и проводил через границу душ больше, чем мог сосчитать.

Хелена ничем не отличалась. До тех пор, пока не заговорила со мной…

Эта чертова улыбка — вот из-за чего я оказался там, где оказался, и из-за чего она находилась там, где находилась.

В моем доме. На моем диване. В безопасности, но все равно обреченная.

В ту ночь на балконе она не видела моего лица. Не знала, что я выгляжу точно так же, как любой мужчина, который мертв уже достаточно долго. И все равно проявила ко мне интерес.

Правда, она не догадывалась, что я — само воплощение смерти, но, насколько ей было известно, я мог оказаться кем угодно.

И тем не менее она улыбнулась мне.

Позвала меня с собой…

Не помогало и то, что каждое ее слово находило отклик — что, даже шутя в своих мыслях, она умудрялась произносить столько правды о том, кто и что я такое.

Она не видела меня. Но в то же время… видела насквозь.

Я забрал последнюю душу, но еще долго медлил в глубине, и мой обычно пустой череп был полон соленой воды — и мыслей.

О ней.

И именно поэтому я все еще не мог заставить себя вернуться к ней.

Уложив ее на диван, я слишком долго наблюдал за тем, как она спит: мой взгляд скользил по изгибу ее щеки, задерживался на форме губ, а затем опускался к линии бедер.

Я был буквально монстром, и моим мыслям не следовало даже соваться на ту предосудительную территорию, куда они теперь так дерзко забредали.

Я давал клятву не вмешиваться — ни в коей мере — в жизни живых.

Кроме того, моя душа, которая целиком и полностью принадлежала моему посту и Священным Залам, определенно не имела права жаждать еще хотя бы одного глотка ее вкуса.

Разве я уже недостаточно напугал эту бедняжку?

Наши отношения носили исключительно деловой характер — потому что иначе и быть не могло.

Я не был человеком и уже очень давно им не являлся.

А значит, я больше не мог позволить себе принимать человеческий облик в ее присутствии — или вообще когда бы то ни было. Подобное лишь искушало меня вести себя как человек.

Думать как человек.

И испытывать желания, как человек.

И ни Хелена, ни я не нуждались в тех муках, к которым это привело бы.

Моим главным приоритетом должно было оставаться обеспечение безопасности ее души — в каком бы виде это ни выражалось.

А когда я вернусь в свои покои после того, как отправлю сегодняшние души в Бассейны, я сделаю то, что должен. Из-за угрозы, исходившей от Седрика, у меня просто не осталось выбора. Я вызову сэра Белого и напрямую во всем признаюсь. Я больше не желал рисковать судьбой души Хелены сильнее, чем уже рисковал. К тому же, я, вероятно, отделаюсь меньшей кровью, если сам признаю свою вину, чем если буду ждать, пока Седрик меня обвинит.

Что важнее всего, если я поговорю с сэром Белым с глазу на глаз, это лишит Седрика всякого стимула убивать Хелену.

Это не могло спасти ее жизнь — точно так же, как не мог спасти ее я сам.

Но это гарантировало бы, что сама Хелена не понесет никаких последствий. Никаких дополнительных последствий.

Хелена все равно умрет. Это было вне моей власти. По правде говоря, этот исход никогда по-настоящему не находился в пределах моих возможностей что-либо изменить. Я все еще мог защитить ее дух, во всем признавшись и ясно дав понять, что она не имела никакого отношения к моим поступкам и никак на них не влияла. Помимо этого, я мог разоблачить Седрика раньше, чем он успеет обвинить меня, что дисквалифицировало бы его как моего преемника. И, надеюсь, вышвырнуло бы его из Священных Залов тоже.

Но почему же, даже когда на кону стояла моя собственная душа, предстать перед одним из Немногих казалось проще, чем снова встретиться с ней?



22 ХЕЛЕНА

В обычных обстоятельствах я бы никогда не опустилась до шпионажа. Однако в текущей ситуации удержаться было просто невозможно.

Что еще мне оставалось делать после того, как меня похитили в стиле «Призрака оперы» и забросили в специальный сверхъестественный выпуск передачи «Тачка на прокачку»?

Хотя я устроила себе самостоятельную экскурсию по просторным апартаментам, которые по площади превосходили мои собственные раза в два, я все же удержалась от соблазна открывать ящики или заглядывать в шкафы — хотя их тут было не так уж много.

Неудивительно, что кроваво-красная в сочетании с чернильно-черной эстетика семейки Аддамс сохранялась по всему дому. Здесь повсюду красовались высокие кессонные потолки, темные деревянные панели, паркетные полы, бра, люстры и изысканная антикварная мебель.

В целом, моя экспедиция по покоям Смерти принесла лишь несколько новых крупиц информации о его персоне.

Помимо тяги к готическому декору, он, судя по всему, был музыкантом.

Кое-что общее у нас все-таки нашлось. Хотя я сама играла на укулеле всего пару лет и в основном перебирала струны, исполняя то, что называла «солнечными песенками» для детских часов чтения.

В его музыкальной комнате (потому что почему бы ей у него не быть?) на одной из стен висело несколько электрогитар — включая глубокую фиолетовую, подписанную Принцем, к которой я даже не посмела прикоснуться.

У Жнеца также имелась винтажная стереосистема и внушительная (не говоря уже о впечатляющей) коллекция винила, забивавшая полки от пола до потолка. И вот в пластинках я все-таки порылась.

Меня не должно было удивить то, что у него столь эклектичный музыкальный вкус, но я все равно поразилась. Возможно, потому что это (вместе с наличием у него ролика для одежды, сплошь — как ни странно — покрытого блестками) делало его, скажем так, более человечным, чем… кем бы он ни был.