Свидание со смертью (ЛП), стр. 27
Я медленно открыла глаза, встревоженная отсутствием фоновых звуков, которые обычно наполняли мой жилой комплекс: шелеста шин, редких гудков или воя сирен, грохота проходящего поезда…
— Мм-м. — Слабенький стон сорвался с моих губ, пока я хлопала тяжелыми веками, упираясь взглядом в алые вспышки, чувствуя щекой невероятную мягкость обивки.
Но… у меня отродясь не было никакой мебели с бархатной обивкой. И даже если бы была, она точно не отличалась бы ярким и безошибочным оттенком свежей крови.
Медленно, по мере того как вместе со мной просыпалась ломота в суставах, я приподнялась с огромного дивана в готическом стиле, на который меня кто-то уложил. Прямо передо мной на низком черном журнальном столике стояла моя сумочка-тыковка (выглядевшая изрядно потрепанной после того, как я пустила ее в ход в качестве оружия).
Где я?
Со сна оглядывая сонный простор огромной комнаты, я изо всех сил боролась с желанием делать преждевременные выводы.
Мое окружение совсем не походило на описание ни рая, ни ада, а если я все-таки была жива, оставалось лишь одно место.
— Святая обитель призрачного холостяка, — пробормотала я, разглядывая высокий темный деревянный потолок и галерею-балкон второго этажа, окаймлявшую квадратную готическую залу, с перилами из черного кованого узора.
Над головой парила люстра со свечами, а парные бра бросали тени на багровые обои и блестящую деревянную облицовку. На придиванных столиках стояли маленькие лампы, добавляя мягкого света комнате в красно-черных тонах, которая вполне могла принадлежать замку вампира или огромному поместью, созданному специально для тайного общества с темными планами.
Повернувшись, я заглянула за диван и обнаружила массивный письменный стол, заваленный книгами и бумагами, с единственным украшением — снежным шаром с Джеком Скеллингтоном7 в одном из углов.
За столом висела огромная вертикальная картина в серебряной раме, изображающая полную серебряную луну над темными водами океана.
Три из четырех углов комнаты украшали узкие открытые арки, ведущие в коридоры. В четвертом углу находилась миниатюрная металлическая винтовая лестница, ажурные завитки которой вились спиралью наверх, к галерее второго этажа.
Тени и приглушенный свет боролись за первенство, в то время как этот запах — его запах — витал абсолютно везде.
Чего в этом месте не было вовсе, так это окон.
Я спустила босые ноги с дивана и пошевелила блестящими пальцами ног, свежевыкрашенными в оранжевый цвет под названием «Тыквенная грядка», по пушистому восточному ковру. Кто-то снял с меня обувь. Туфли аккуратно стояли на полу, наполовину спрятанные под журнальным столиком, где я их непременно бы нашла. Я потянулась за сумкой, чтобы поискать телефон, но замерла, переведя руку на записку, приколотую под сумочкой.
Актуальный, убористый и черный курсив украшал простой белый лист бумаги, на котором не было ни шапки, ни монограммы, лишь тонкая черная рамка.
Нужно идти на работу. Я вернусь.
Здесь ты в безопасности.
Смерть
«Но где же это «здесь»?»
— Что ж, хорошо, что сегодня у меня выходной, — пробормотала я про себя, моя руки в сумочке, хотя уже заранее знала, что телефон не найду — обронила его еще возле библиотеки.
Нашел ли его кто-нибудь? Боже, неужели теперь все думают, что у меня случился нервный срыв и я сбежала с передвижной библиотекой?
У меня не было никакой возможности узнать, что произошло после инцидента в библиотеке и сколько вообще сейчас времени.
Я застряла здесь. И, судя по всему, целиком и полностью зависела от милости самой Смерти.
Впрочем, в каком-то смысле это было правдой задолго до сегодняшнего дня.
Стоило ли мне паниковать? Наверное, стоило бы.
Но… я все еще не боялась его. Ну, по крайней мере, не до конца.
Пока что он только защищал меня. Пусть даже им двигало исключительно чувство долга перед работой.
Я нахмурилась, и сердце снова упало куда-то в пятки. Вполне возможно, когда он вернется, он начнет объяснять мне процедуру насильственного извлечения моей души. И то, что будет после. Как бы всё это ни выглядело…
Может, мне придется что-то подписать?
Боже, я несу какой-то бред.
Я несколько раз моргнула, пытаясь прогнать остатки вялости, от которой в голове стоял густой туман. Головокружение подсказало, что вставать пока рановато.
Затем последние мгновения перед тем, как я потеряла сознание, с новой силой накатили на меня, заставляя прижать пальцы к груди.
Жнец… что-то со мной сделал. Запустил внутрь эту темную эссенцию, коснулся чего-то глубоко внутри меня, обвив туманными прядями.
Те сжимающие душу щупальца давно исчезли, но легкое… покалывание все же осталось. Не столько болезненное, сколько тоскливое, причем эта ломота была скорее эмоциональной, чем физической. Почти так, будто мне было необходимо это сжатие духа, это глубокое, затрагивающее самую суть прикосновение, которое заставило меня запеть изнутри за секунду до погружения в небытие.
Словно этим вторжением он… починил то, что было сломано во мне, о чем я даже не подозревала, и теперь эта поломанная деталь страстно желала, чтобы ее починили и настроили снова.

21 ЖНЕЦ
Вся эта ситуация становилась всё хуже и хуже. И что самое паршивое?
Я продолжал творить черт знает что.
Я злобно таращился сквозь планктон и мусор, дрейфуя в глубинах полуночных вод на другом конце света от того места, где Хелена ждала моего возвращения. Свечение душ в моих песочных часах, пристегнутых к ремню, окружало меня мутным, переливчатым сиянием.
Что она сейчас делает? Проклинает меня, скорее всего…
Хотя мне не хотелось думать, что я превратил ее в свою узницу, нельзя было отрицать: удерживать ее здесь — мягко говоря — было именно тем, что я и сделал.
Она уже проснулась? Должно быть, она чертовски зла. Еще злее, чем раньше.
И она имела на это полное право.
Я ведь не удосужился спросить, хочет ли она вообще тащиться в Нижний мир и валяться на моем диване. И задерживаться, чтобы объясниться, тоже не стал.
Записка вряд ли считалась полноценным извинением.
Чувство вины разрывало меня изнутри — хотя оно и боролось с успокоительным пониманием того, что, по крайней мере, теперь Хелена находилась вне досягаемости Седрика.
Никакая магия не позволила бы ему проникнуть в мой уголок Священных Залов. Но и никакая изобретательность не помогла бы Хеленой оттуда выбраться, ведь дверь подчинялась только мне.
Пока четыре светящиеся души тех, кто лишился жизни во время утреннего шторма, парили над обломками затонувшего рыболовецкого судна, я окинул взглядом разбросанные вокруг обломки.
За часы, прошедшие с момента бури, море успокоилось, а пучина в основном очистилась — не то чтобы шторм или плохая видимость могли помешать мне или моей работе, если бы я прибыл сюда вовремя, в момент смерти.
Однако мое вмешательство ради спасения Хелены сдвинуло мой график на несколько часов — и на несколько душ.
Хотя можно было бы утверждать, что мне больше не стоит так уж сильно переживать о зове усопших, раз уж вскоре с меня снимут титул, силы и саму душу… я все равно переживал. Мертвецы не переставали умирать без меня, а эти воды представляли собой холодное и одинокое чистилище.
Кроме того, необходимость продолжать исполнение своих обязанностей дала мне так отчаянно необходимый повод убраться подальше от Хелены.
После того как я соприкоснулся с ее душой, прикоснувшись своей тьмой к ее свету, обернув ее тепло своим холодом и едва не обжегшись — словно посмел коснуться гребаного солнца, — мне нужно было расстояние.
Моей целью было сместить ее дух с оси самую малость. Пока моя рука сжимала ее душу, я мог физически перенести ее из ее мира в свой так, чтобы ее присутствие не засек никто из Немногих (или все они сразу). А легкого ослабления ее сущности было вполне достаточно, чтобы провернуть этот трюк, не отвязывая ее от собственного тела.