Тихий дом в Кедровом тупике, стр. 4

Практически ослепленная адреналином, она ощупью находит под лестницей дверцу кладовки и открывает ее. Лори обдает порывом холодного, затхлого воздуха. Встав на четвереньки, она шарит внутри, силясь найти фонарик, но ее пальцы наталкиваются то на ботинки, то на резиновые сапоги, то на зонтик, то на какие-то другие непонятные предметы, которые она в спешке и панике отбрасывает в разные стороны. От глубочайшего разочарования она начинает выть. Телефон! На ее телефоне есть фонарик! Она бежит в кухню и в темноте шарит по столу, сбивая пустую водочную бутылку на пол. Бутылка разбивается с громким звуком, из-за чего она охает и чертыхается, зато ей удается найти телефон. Облегчение практически осязаемо, когда она сжимает его дрожащими пальцами. Телефон оживает, и она, переполняемая эмоциями, плачет.

Осталось всего семь процентов заряда. Этого хватит.

С горящим на телефоне фонариком она бежит обратно в кладовку и находит электрический щиток. Как она и подозревала, все автоматы выключены, и она включает их. Все вокруг заливает такой яркий свет, что она вынуждена прикрыть рукой глаза. Она прижимается спиной к стене и тяжело выдыхает. В голове пульсирует боль, от усталости и облегчения она едва держится на ногах. И тут, оглядывая себя, она понимает, что вся залита кровью.

Глава 3

– Добрый день, босс. Я разбудила?

Голос Дэвис звучит раздражающе бодро. Я не сплю, но ей об этом знать не надо.

– Сколько времени?

Я переворачиваюсь, смотрю на часы. Одиннадцать ноль шесть вечера. Я откидываю одеяло и спускаю ноги на ковер, размышляя о том, что ковер надо бы почистить или хотя бы хорошенько пропылесосить. Он кремовый, этот ковер, и на нем видно даже крохотное пятнышко грязи, но его захотела купить Рэйчел. «Деревянные полы будут где угодно, кроме спальни», – сказала тогда она. В комнате еще сохранился след женского присутствия: изысканная люстра и богато украшенное зеркало над туалетным столиком, пушистый коврик из овчины в изножье кровати, пуховое одеяло в цветочек, которое я неделями не стирал, и шторы с таким же рисунком. Но постепенно он исчезает, частичка за частичкой, и я уже чувствую, как моя квартира все больше напоминает холостяцкую берлогу, становясь жалкой и неопрятной. Как и большинство женщин, Рэйчел хранила домашний очаг во всех смыслах; теперь же, когда ее не стало, у меня нет ни времени, ни желания заниматься украшательством.

– Поздно, – говорит Дэвис. Я мысленно издаю стон. В последние дни я плохо спал, а когда мне все же удавалось ненадолго прикорнуть, меня начинали преследовать сны – живые и яркие сны, едва ли не психоделические, – поэтому я просыпался вымотанным.

Я зеваю, чешу затылок, ощущаю запах своего кислого дыхания. Я догадываюсь, что Дэвис собирается сказать мне, и одновременно прикидываю, будет ли у меня шанс принять душ.

– Ну, давай…

– Убийство, босс. Кедровый тупик, тринадцать. Тело мужчины. Роберт Миллс, тридцать один год. Вызов только что поступил.

– От кого?

– От жены.

– Его нашла жена?

– Она вызвала нас. Мы едем туда.

– Ты сказала «убийство»…

– У него перерезано горло, босс, рана идет через всю шею, и у него много колотых ран. Жена была в истерике. Похоже на бытовуху. Вам бы тоже приехать туда. Вудс потребовал, чтобы вы…

– Кто сейчас на месте преступления? – Я перебиваю ее на полуслове.

Дэвис молчит, и меня охватывает ужас, потому что я, кажется, знаю, что она сейчас скажет.

– Мартин, босс.

Я закрываю глаза и мысленно чертыхаюсь. Дилейни. Иначе и быть не могло. Я не виделся с ним с дела «Златовласки», над которым мы вместе работали: искали серийного убийцу – женщину. То дело иногда появляется в моих снах: оно едва не стоило мне работы и вынудило меня уйти в годичный отпуск. К тому времени, когда я вернулся в участок, Дилейни уже перевели в другое место, и я, если честно – а я всегда стараюсь быть честным, – стал чувствовать себя от этого значительно лучше. Я как-то сразу невзлюбил Дилейни, а в полиции, да и в любой другой сфере моей жизни, мало людей, про которых я могу сказать то же самое. Обычно я стараюсь узнать человека получше, прежде чем решить, что он мне не нравится. Дилейни же оказался исключением из этого правила. Я представляю его наглую, самодовольную смазливую физиономию и чувствую опустошение от сознания, что скоро увижу ее воочию.

– Понятно. Тринадцатый дом, говоришь?

– Да, босс. Несчастливое число.

Судя по всему, оно оказалось несчастливым для Роберта Миллса.

Глава 4

Кики

– Это не я. Я этого не делала! – Кики поднимает глаза на мать, склонившуюся над ней. Красное от ярости лицо матери искажено гневом.

– Не смей лгать! Слышишь меня, девочка?! – Она с силой бьет дочь по щеке, и Кики начинает хныкать. – Лгать – это большой грех! И воровать тоже грех! Ты покрыла позором нашу семью, ты это понимаешь? Мы порядочные люди, общество уважает нас, а теперь наша дочь оказалась воровкой – самой настоящей воровкой!

Кики трет покрасневшую щеку. Ей хочется возразить. Ей хочется повторить, что это не она, что она ничего не брала, что пакетик с леденцами из магазина мистера Пэтела взял Берти, однако она знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мать все равно не поверит – она никогда ей не верит.

– Мы, Кики, приняли тебя с добрыми намерениями. – Кажется, ярость матери не утихает. – Мы дали тебе дом, семью – и посмотри, чем ты нам отплатила. Позором… – Она качает головой, открывая кухонные шкафы, доставая кастрюли и сковородки и с грохотом ставя их на прилавок. – Это все дурная кровь, ты родилась во грехе, чтобы самой стать грешницей! Вставай на колени и молись, слышишь меня? На колени!

Кики покорно встает на колени и принимается тихим шепотом читать молитву.

– Быстрее! – говорит мать. – Громче! Моли о прощении… Расскажи Ему, какая ты грешница и что ты отрекаешься от дьявола внутри тебя. Говори Ему!

Кики зажмуривается, но это не помогает удержать слезы. Она не брала конфеты из магазина мистера Пэтела. Не брала. Господь все видит, так мама и папа говорят ей, и так говорят на уроках по Библии. Тогда как же получается, что Он не видел, как Берти воровал конфеты? Почему Господь наказывает ее? Ведь ее за это выпорют.

– Подожди, вот отец вернется домой. – Грозный тон матери подтверждает опасения Кики, и она начинает плакать громче. – Хватит скулить! – Мать снова бьет ее, на этот раз по голове, причем с такой силой, что Кики едва не падает на бок. – Ты плохая, Кики. Твои собственные кровь и плоть знали об этом и избавились от тебя, как только появилась возможность. Та бродяжка, что дала тебе жизнь, даже не знала, кто твой отец…

Кики хочется закрыть уши, но она не решается. Она снова позволяет той безнадежности, которую чувствует в душе, овладеть ею. Она всегда, сколько себя помнит, знала, что ее удочерили. Мать рассказала ей об этом четыре года назад, когда ей было пять. Сейчас ей девять, а «на вид вообще семнадцать», как с насмешкой говорит ей мать, хотя Кики плохо понимает, что та под этим подразумевает. По сути, она вообще ничего не понимает и тем более не понимает, почему мать так сильно ее ненавидит. Она всегда старалась быть хорошей, угождать ей и папе. Но папа обращает на нее внимание, только когда надо пороть ее, а мама, кажется, изливает на дочь весь свой гнев, правда, только дома. На людях и в церкви она обнимает и целует Кики, проявляет к ней хоть немного нежности, и ей это приятно.

Мама многое делает втайне, например пьет алкоголь. Кики узнала, где у нее тайник с выпивкой – в кладовке под лестницей. Она видела, как мама брала бутылки и иногда пила прямо из горлышка. Мама ничего об этом не знает, а она, естественно, никому словом об этом не обмолвилась, только своему сводному брату Берти. Он на три года старше нее, он ее лучший друг. Вообще-то Берти – ее единственный друг. Правда, бывает вот как сегодня, что он предает ее, вынуждает отвечать за его проступки. Но ей и в голову не пришло бы сдать его. Берти вспыльчив, как мама, а иногда может быть злым. Однако в большинстве случаев он ее единственный союзник, ее единственный источник утешения.