Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 24

Рота засмеялась. Смеялись громче, чем шутка заслуживала, и смеялись долго, и я тоже смеялся, потому что после переклички смеяться нужно.

— Товарищ капитан, — Тюлькин присел рядом с новым котелком. — Вы бы поели.

— Ем.

— Вы полчаса одну ложку держите.

Я посмотрел на ложку. Ложка была пустая.

— Ну вот, — вздохнул Тюлькин и забрал её. — Давайте я вам горячего налью.

Глава 11

Гурьев приехал второго сентября, в обед, на попутной санитарной машине, и услышал я его раньше, чем увидел:

— А где тут капитан Сидорин⁈ Мне капитана Сидорина!

Голос у него был такой, что в саду перестали играть в домино. Я вышел из хаты, и он пошёл на меня через весь сад, разводя руки, и в этих руках было размаху метра на два, потому что Антон Гурьев ростом под потолок и в плечах не проходит боком в дверь.

— Ва-а-ася!

Обнял он меня так, что затрещали ребра — особенно больные.

— Тише, медведь!

— А чего тише⁈ — обрадовался он ещё больше. — Живой же!

— Ребро.

— Ой, — он меня отпустил и осмотрел с ног до головы, отставив на вытянутых руках, как покупатель осматривает коня. — Худой. Ты чего худой? В Крыму и то щеки шире были!

— Все спрашивают.

— Так все правы!

Тут его увидел Калюжный, и следующие полминуты я наблюдал, как обнимаются два человека, из которых один считает себя моряком, а второй море увидел впервые уже в армии, и оба орут.

— Петро!

— Антоша!

— Ты ж старший лейтенант!

— А то!

— И тельник! Гля, хлопцы, тельник!

— Заслужил, — потупился Калюжный.

— Врёшь.

— Ну выменял, — не стал спорить Калюжный.

Потом Гурьев наконец повернулся к саду и оглядел роту. Оглядел не спеша, щурясь на солнце, переводя взгляд с одного на другого, и рота смотрела в ответ — человек тридцать, все на месте, все при деле, все делают вид, что ужасно заняты.

— Так, — он упёр руки в бока. — А это, стало быть, разведка?

— Разведка.

— Хм.

И от его хмыканья зачем-то встало по стойке «смирно» аж три человека.

Приказ на него я выбивал шесть недель, и последние две выбивал не перевод, а вакансию: комвзвода не переводят просто так, под него нужна должность, а должность в моей роте была одна — третий взвод, которым временно командовал Мятлев в дополнение к своему.

Мятлев эту новость принял спокойно.

— Хороший? — только и спросил он.

— Хороший. С Одессы со мной.

— Тогда пусть.

Взвод Гурьев принял в тот же день и гонять начал в тот же час.

Гонял он громко:

— Ползком! Я кому говорю — ползком, а не на карачках! Ты чего задницу поднял⁈ Ты её немцу показать хочешь⁈ Он тебе в неё и попадёт!

Взвод ползал.

— Быстрее! Ещё быстрее! Вас бы в крымских горах на второй день как щенков передавили! По одному, слепых котят, двумя пальцами!

Взвод ползал быстрее.

— Стой! Смирно! — он прошёлся вдоль. — Кто последний полз? Ты? Фамилия?

— Красноармеец Пивоваров!

— Пивоваров, ты почему медленный?

— Не могу знать, товарищ младший лейтенант!

— А я знаю. Потому что ты жить хочешь неправильно. Ты хочешь жить лёжа, а надо хотеть жить быстро. Понял?

— Понял!

— Ни хрена ты не понял. Ползком!

К вечеру взвод его ненавидел, а к концу третьего дня взвод за ним ходил хвостом, потому что выяснилось, что Гурьев орёт всегда, а взысканий не пишет никогда, и что если у тебя что-то не выходит, он подойдёт и покажет сам — молча, спокойно и по три раза.

Шабанов, который к чужому взводу отношения не имел, ходил смотреть на это как на представление:

— Товарищ капитан, а он всегда такой?

— Всегда.

— А в бою?

— А в бою громче.

Вечером Гурьев сел с ротой ужинать, и через полчаса рота знала про Одессу, Севастополь, Крым и Кавказ больше, чем я успел рассказать за два месяца и Калюжный за неделю.

Тюлькин к нему присматривался особенно:

— Товарищ младший лейтенант, а вы курите?

— Не курю.

— Совсем?

— Совсем.

— А табачное довольствие?

— А табачное довольствие я меняю.

Тюлькин просветлел лицом, как человек, встретивший земляка в чужом городе:

— На что?

— На сахар обычно.

— Товарищ младший лейтенант, — проникновенно выговорил Тюлькин. — Нам с вами надо поговорить.

— Надо, — согласился Гурьев.

Разговаривали они до отбоя, а наутро у роты откуда-то появился бидон подсолнечного масла.

Шабанов притащил Гурьеву показать свою спину — вернее, то, что от неё осталось после элеватора — и объяснил, что это ерунда, но красиво.

— Красиво, — одобрил Гурьев. — А у меня вот.

Он задрал гимнастёрку, и по всему боку у него шёл рубец в две ладони.

— Ох ты!

— Ага.

— Осколок?

— Телега.

Стало тихо.

— Какая телега? — осторожно уточнил Шабанов.

— Обозная. В сороковом году дело было, в деревне родной. Ехал, задремал, упал, а там борт с гвоздём, — Гурьев опустил гимнастёрку.

Ржали минут пять, а довольный Гурьев добродушно посмеивался.

Речка называлась Мокрая Волноваха. Узкая, метров пятнадцать, и через нее шел мост — деревянный, на сваях, на две подводы шириной. Мост был нужен дивизии до зарезу.

Дороги в этих местах шли через балки, балки в сентябре ещё сухие, но артиллерию и обозы по ним не потащишь, а объезд — двадцать два километра на юг, и там ещё одна речка и ещё один мост, про который никто ничего не знал.

Немцы мост подготовили к подрыву. Это было видно с той стороны в бинокль: ящики под настилом у второй и третьей свай, провод по перилам, и на том берегу, у съезда, — блиндаж, из которого этот провод и выходил.

Охраняли мост человек двадцать при двух пулемётах.

— Заряд снимать некогда, — Лев опустил бинокль.

Льва мне выделили на трое суток, из инженерного батальона, и дали потому, что я написал рапорт с обоснованием, в котором слово «срочно» стояло четыре раза.

— Сколько тебе надо, чтоб снять?

— Минут двадцать. Если один — сорок.

— Двадцать минут у нас не будет.

— Значит, надо взять блиндаж раньше, чем они крутанут машинку — тогда заряд можно не трогать, он без тока сам не пойдёт.

— А если у них не машинка, а огнепроводный?

— Тогда всё равно блиндаж. Оттуда поджигать удобнее.

План был простой, но ненадежный — взять блиндаж быстрее, чем немцы в нём сообразят, что происходит. От воды до блиндажа было сорок метров открытого съезда. Днём — невозможно. Ночью — можно, если переправиться выше по течению и выйти к нему сбоку, вдоль обрыва.

— Гурьев. Твой взвод переправляется первым, выше моста на триста метров. Дальше идёте берегом, под обрывом, до съезда. Ваша задача — блиндаж. Только блиндаж, больше ничего.

— Понял.

— Гранатами не работать, пока не убедитесь, что провод перебит, и мост не рванет. Заходите ножами, если получится.

— А если не получится?

— Тогда как обычно, — пожал я плечами и повернулся. — Мятлев, твоя группа переправляется следом и идёт к пулемётам. Начинаешь только когда у Гурьева станет громко.

— Есть.

— Бабенко, твой взвод остаётся на нашем берегу у насыпи. Когда мост будет наш — переходишь и держишь въезд. Немцы полезут отбивать.

— Есть.

— Шабанов, Калюжный — со мной, идём за взводом Гурьева, но в сорока шагах позади. Пшеничный — на дневку, на левый берег, вон на тот бугор. Твоя работа — блиндаж и всё, что из него полезет.

Снайпер кивнул:

— Четыреста двадцать. Нормально.

Переправлялись в час ночи, вплавь, с оружием на плотиках из плащ-палаток. Вода в сентябре была уже холодная, и её пришлось терпеть минуты четыре, а потом очень долго терпеть ветер на том берегу.

Под обрывом шли гуськом, по щиколотку в иле. Гурьев вёл свой взвод так же, как водил его на Кубани: сам первым, оглядываясь через каждые несколько шагов, и остальные подтягивались за ним без команды. Я шёл в сорока шагах позади и смотрел, как он это делает, и понимал, что за полгода он прибавил в опыте.