Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 19

Пахомов пожал плечами.

— Как скажете. Только шумно.

— Значит, пойдём медленно.

Вечером в саду было тихо и празднично, как бывает всегда перед делом, на которое идут не все.

Курочкин и Демидов писали письма. Шабанов сидел на бревне и обматывал изолентой ремень автомата, чтоб не звякал, и обматывал уже третий раз, потому что первые два ему не понравились. Пшеничный чистил свою винтовку и ни с кем не разговаривал.

Тюлькин бродил и раздавал подарки. Сначала он принёс мне портянки — новые, байковые.

— Товарищ капитан, у вас после ранения нога. По воде пойдёте — не застудите.

— Спасибо.

— И вот ещё, — он протянул кусок сала, завёрнутый в тряпицу. — Это вы с собой не берите, оставьте на возвращение.

— А если не вернусь?

— Тогда я его сам съем, — без всякого выражения ответил Тюлькин. — Не пропадать же добру.

Бабенко трижды проверил свой подсумок, потом отошёл в угол сада, постоял и вернулся.

— Товарищ капитан, разрешите вопрос не по делу?

— Разрешаю.

— А как вы делаете, чтоб бойцы слушались?

Я посмотрел на него. Ему было двадцать, у него было чистое лицо и очень серьёзные глаза.

— Никак, — ответил я. — Я делаю то, за что потом слушаются. Это разные вещи и делаются в разном порядке.

— А если не получается?

— Тогда делаешь ещё раз.

Бабенко подумал.

— Это долго, — заключил он огорчённо.

— У меня в прошлый раз заняло года полтора, — покивал я.

Пахомов в это время сидел у стола с двумя молодыми и рассказывал им, как в мае они с Мятлевым брали пленного на этом самом участке. Рассказывал хорошо, и молодые слушали, открыв рот.

Финка крутилась у него в пальцах, ловилась за рукоять, проворачивалась и перекладывалась обратно.

— … а капитан наш тогда говорит: бери, Пахомыч, всё равно ты его первый увидел. Вот такой был человек.

— Который? — спросил кто-то из молодых. — Заславский?

— Заславский, — подтвердил Пахомов. — Заславский, Илья Борисыч.

И покрутил финку.

Вышли в двадцать три сорок. Ночь была подходящая — без луны, с низкой облачностью, тёплая. По ручью шли час двадцать вместо расчётного часа, потому что дно действительно оказалось каменным и действительно шумело. На повороте я оглянулся и пересчитал. Семеро.

В кустарнике стало легче. Кустарник был густой, старый, ветки шли низко, поднялся ветерок, маскирующий нас шелестом ветвей, и по нему можно было идти согнувшись, не боясь силуэта.

К проволоке подошли в час пятьдесят. Проволока была в два кола, старая, местами провисшая, и в ней уже был проход — не наш, а немецкий, потому что там, где ходят посменно, всегда есть свой лаз. Тропа упиралась в него, как в калитку.

Пшеничный к этому моменту уже лежал на позиции со своей винтовкой. Шабанов с Демидовым легли у прохода. Мы с Бабенко, Курочкиным и Пахомовым сползли в мёртвую зону под бруствером и стали ждать.

Ждали минут двадцать, а потом из траншеи послышался шум. Шли двое, негромко переговариваясь, один нёс термос, и от них на нас потянуло горячим.

— Смена, — выдохнул Пахомов мне в ухо. — Дальнего берём?

— Первого. Второй уйдёт вперёд, там его Шабанов доест.

Первого я снял с бруствера рывком за шинель, вниз, на себя. Курочкин поймал его за ноги, мы уронили его в мёртвую зону, а Бабенко навалился сверху и заткнул нацисту рот раньше, чем тот сообразил вдохнуть. Термос упал на дно траншеи и покатился, обиженно стукаясь стенками о камни, но на этот шум обернулся только второй.

Обернувшись, он шагнул назад, и на него напрыгнул Шабанов. Немец оказался лет тридцати, крепкий, в очках, и в первую же минуту стало ясно, что он не пехотинец: у него на рукаве было что-то нашито, а в подсумке лежала не граната, а моток провода и клещи.

— Связист, — выдохнул Бабенко.

— Тем лучше. Вяжем и уходим.

Второго мы добили и оставили в траншее по принципу «хороший враг — мертвый враг». Подхватив связиста, мы пошли назад, и вышли к ручью быстрее, чем шли от него — минут за двадцать.

Пахомов заговорил на середине кустарника, шёпотом, но упрямо.

— Товарищ капитан, дальше по дну не надо.

— Почему?

— Мы с ним на руках, — он кивнул на связиста, которого волокли Курочкин с Демидовым. — По камням его тащить — он ноги переломает и шуметь будет. А берегом мягко, и уже без разницы, примнём или нет — мы ж уходим.

— А вот хрен его знает, Пахомов, — ответил я. — По дну-то уже прошли разок, а на мягком и тихом берегу не были — вдруг там мины?

Пахомов фыркнул и не зашел с остальными в ручей — он направился вдоль берега, с каждым шагом уходя в его глубь:

— Товарищ капитан, ну какие мины? Карту ж видели, немецкую, там никаких мин не было. Вы, товарищ капитан, издалека, а мы здесь уже…

Взрыв оглушил, взрывная волна толкнула и осыпала нас землей, водой, камешками и осколками — кто-то из бойцов вскрикнул.

Куски угодившего на мину Пахомова ещё не успели упасть на землю, а я уже орал:

— ВАЛИМ!!!

Немцы дали ракету через четыре секунды. Первую, потом сразу вторую. Стало светло, как в операционной, и кустарник из укрытия превратился в частокол теней, между которыми очень хорошо видно бегущего человека.

Пулемёт с высотки открыл огонь через восемь.

— По дну!!! — к этому моменту я уже раздавал поджопники и надрывал глотку. — Курочкин, немца не бросать! Бабенко, ко мне!

Мы вывалились в ручей, все семеро — шестеро — вода приняла нас по колено, и по камням загрохотало так, что уже было всё равно.

Пулемёт с высотки клал трассеры выше голов, потому что берег нас прикрывал, но он клал их по руслу, вдоль, и через полминуты должен был опуститься.

Второй пулемёт, из траншеи, работал точнее.

— Гранатой! По моей! Шабанов, Демидов — на счёт три, по кустам за спиной, чтоб они головы убрали! Три!

Две гранаты ушли назад, в кустарник, лопнули там, и немцы на секунду убрали головы.

— Пошли! Двадцать шагов и легли!

Прошли двадцать, плюхнулись в ручей. Пулемёт из траншеи прошёлся по тому месту, где мы только что были.

— Ещё! Гранатой! Три!

Курочкин, тащивший немца за шиворот, бросил гранату одной рукой и бросил плохо — она легла в десяти метрах, и осколки прошли над нами. Я его за это пнул, не глядя, ногой в бедро.

— Не с руки бросай, дурень, положи немца! Немец подождёт!

— Он бежать хочет!

— Значит *** ему!!!

Пулемёт с высотки опустился. Первая очередь легла по воде в двух метрах от Демидова, и Демидов сделал единственную ошибку за ночь — попытался вскочить

Я схватил его за ремень и уронил обратно:

— Лежать! Лежать, дебил!!! Считай до пяти и ползи! Раз! Два!..

С высотки било ровно, длинными, и вот эту точку надо было гасить, а гасить её было нечем: до неё сто двадцать метров вверх по склону, и туда никто не добросит.

Тут Бабенко швырнул гранату. До пулемета не добросил, но получилось даже лучше — граната легла перед бруствером недалеко от ствола, и в свете осветительных ракет было видно, как подпрыгнул от взрыва пулемет.

А бросок-то был метров на сорок пять, снизу вверх, из положения лёжа-на-боку, в воде, под огнём.

— Молодец! — заорал я. — Ещё есть?

— Одна!

— Держи вторую!

Мы шли по руслу ещё четыреста метров, короткими рывками, и я всё это время орал. Орал, кто куда ползёт. Орал, кому бросать. Пнул Курочкина второй раз — за то, что он поднял голову. Толкнул Шабанова в спину, потому что тот развернулся стрелять, а стрелять было не в кого и незачем, нужно было уходить.

Пленный немец на середине пути попытался удрать — вскочил, рванулся вбок, к берегу — в самой суете, когда все смотрели назад. Бабенко достал его в один шаг, свалил и приложил лицом о камень.

— Сука, лишь бы челюсть не сломал, нахер нам такой язык? — расстроился я.

Немец тем временем вполне отчетливо матерился по-немецки.

— Говорить может, командир! — отозвался Бабенко.