Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 17

— Так я ж…

— Молчать. Я не закончил, — я повернулся к строю. — Борьба — это отлично. Борьба в роте была раньше меня, и это наследство я сохраню. Шабанов, продолжишь ее вести. Мне нужно, чтоб каждый в этой роте умел свалить человека и умел не дать свалить себя. Это в разведке нужнее, чем стрельба.

Пауза.

— Соперник у нас с вами один, и он в четырнадцати километрах отсюда. Ясно?

— Ясно, — выговорил Шабанов.

— Не слышу.

— Ясно, товарищ капитан!

— Встать в строй.

Он встал в строй, и по дороге — я видел — потрогал челюсть ещё раз, и на лице у него было выражение человека, которому объяснили новую и очень интересную вещь.

Строй смотрел на меня иначе, чем пять минут назад. Не любовь, конечно, но уважение зарождается.

— Разойдись.

Уже уходя, я услышал за спиной приглушённое:

— … так я ж на Гришу ставил.

— А я говорил.

— Так кто ж знал.

— Тюлькин знал, — мрачно сказал третий голос. — Тюлькин всегда знает.

Рота разошлась, а ко мне подошел Мятлев.

— Товарищ капитан.

— Слушаю.

— Гриша не со зла. Он такой.

— Знаю, что не со зла. Со зла было бы проще.

Мятлев чуть заметно усмехнулся — в первый раз за всё время.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Вы Заславского видели?

— Нет.

— А про руку знаете?

Я посмотрел на него. Он знал, что командир больше не вернется, и три недели держал это при себе, потому что рота, которая ждёт командира, воюет лучше роты, которая знает, что не дождётся.

— Знаю.

— Ну и хорошо, — Мятлев кивнул. — Разрешите изложить мнение, товарищ капитан?

— Разрешаю.

— Роту вы получили хорошую. Люди тут злые, обученные, половина с Керчи. Они вас месяц будут пробовать на зуб, а вы их не ломайте — они сами устанут. А вот если вы их положите по глупости — хоть одного, хоть на первом поиске — то дальше уже ничего не будет, и я вам ничем не помогу.

— Это всё?

— Это всё.

— Тогда слушай ответное мнение, — я подошёл ближе. — Вы три недели командовали ротой, и рота цела. Это я запомнил. Но роту вы мне сдадите не по-хорошему, а по описи, с ведомостями, до последнего диска. И сдавать будете завтра с утра, потому что послезавтра я иду смотреть передний край, и я хочу знать, с чем иду.

— Есть.

— И ещё. Заславский вернётся или нет — это не ваше и не моё дело. Пока он в госпитале, рота моя.

Мятлев подумал.

— Понял.

И ушёл.

Ночевать меня определили в тот же двор, в хату, где жил командный состав. Жильцов кроме меня было немного — двое. Младший лейтенант Бабенко — лет двадцати, из училища, три месяца в дивизии, разговаривал со мной подчёркнуто по уставу и от этого казался вдвое младше. И старшина Тюлькин — лысоватый, круглый, лет сорока, который встретил меня фразой:

— Товарищ капитан, вы яйца будете?

— В каком смысле?

— В прямом. Варёные. У меня шесть штук.

— Прекрасно, — оценил я. — А у меня отличный шмат сала завалялся.

Мы кушали, и я слушал, как он рассказывает про роту. Рассказывал охотно и с подробностями, которые в ведомости не попадают. Рассказывал, что Мятлев — золото, но упрямый, и если упёрся, то всё. Что Шабанов дурной, но не злой, и его надо просто занимать делом, иначе он начинает выдумывать. Что Пшеничный, снайпер, человек тяжёлый, разговаривает мало и только по делу, и лучше его не трогать вообще, а надо чего — через Мятлева. Что Бабенко пацан хороший, но роты боится больше, чем немцев, и рота это чует. Что фельдшер у них Зинаида Павловна, сорока трёх лет, курит крепче любого мужика и разговаривает так, что краснеют бывалые.

— А вы, товарищ старшина, тут давно?

— С февраля.

— И уже всё про всех знаете?

— Так это ж моя работа, — удивился Тюлькин. — Я старшина. Я если про людей знать не буду, я им что, портянки правильно выдам?

Утром я пошёл смотреть роту в деле — не в поиске, а просто, на занятиях. Занятия шли своим ходом, и шли они хорошо. Мятлев гонял вторую группу на макете немецкой траншеи, вырытом тут же за садом, и гонял грамотно: по секундомеру, с повторами, с разбором ошибок. Шабанов возился с новичками на бревне и, увидев меня, вытянулся так, что чуть не уронил того, кого держал.

А на краю сада, у забора, лежал человек с винтовкой и смотрел в оптику на дальний конец поля. Я подошёл и сел рядом на корточки.

Человек не пошевелился.

— Пшеничный?

— Так точно.

— Что смотрите?

— Ветер.

Я посмотрел туда же. Поле как поле, до дальнего края метров восемьсот, над ним колыхалась трава.

— И как?

— Слева тянет. У земли слабее, наверху сильнее. К одиннадцати ляжет.

Он говорил, не отрываясь от прицела.

Я снял с плеча свою Мосинку с оптикой и положил рядом на траву, стволом в поле. Пшеничный оторвался от прицела и посмотрел — не на меня, на винтовку.

— Разрешите, товарищ капитан?

— Разрешаю.

Он протянул руку, взял винтовку, повертел, глянул на крепление, на потёртое до белизны цевьё, на царапину поперёк прицельной планки.

— Тридцать девятого года, — он взвесил её на ладони. — Ствол хороший. Хозяин её любил.

— Любил, — подтвердил я. — И первый, и второй.

— Где они?

— На Кавказе остались.

Пшеничный положил винтовку обратно на траву, ровно туда, откуда взял, и вернулся к прицелу. Минуты полторы мы молчали.

— Вы из неё стреляете, товарищ капитан?

— Стреляю.

— Плохо, наверное.

— Плохо, — согласился я. — Но лучше, чем никто.

Пшеничный хмыкнул. Как я узнал позже, за весь тот месяц это был самый тёплый разговор, который у Пшеничного с кем-либо состоялся.

Зинаиду Павловну я увидел в тот же день, ближе к вечеру, и увидел издалека. Она стояла посреди двора, широко расставив ноги, курила и говорила что-то бойцу, который был выше её на голову и стоял по стойке смирно. Что именно она говорила, я не слышал, но боец за полминуты сменил три цвета.

Потом она заметила меня и пошла навстречу, не докурив.

— Товарищ капитан.

— Товарищ военфельдшер.

— Раздевайтесь.

— Простите?

— Ваши иссохшие прелести меня не интересуют, — хохотнула она. — Гимнастёрку снимите, у меня в списке личного состава появился новый человек с двумя сквозными двухмесячной давности. Я должна на них посмотреть.

Смотрели мы в хате, при керосинке. Она размотала, посмотрела бок, потом бедро, помяла, спросила, что тянет, я ответил, что ничего, а она изящным матом попросила не врать.

— Тянет на длинных переходах, — признался я.

— Ага. И на подъёме тянет. И на второй час ходьбы. И к дождю.

— К дождю пока не проверял.

— Проверите, — она отвернулась, давая одеться. — Товарищ капитан, я вам мешать не буду, но и вы мне не врите.

— Договорились.

— Не договорились, а так точно.

— Так точно.

— Вот, — Зинаида Павловна закурила прямо в хате. — А теперь скажите: как спите?

Второй раз за два месяца я услышал этот вопрос от медика, и второй раз соврал.

Востриков вызвал меня в полдень следующего дня и вручил задачу. Я шёл в разведотдел и по дороге прикидывал: дивизия на пополнении, немец в четырнадцати километрах, передний край стабильный, значит, скорее всего, наблюдение, потом поиск, потом язык.

Востриков положил передо мной три листа.

— Опись имущества. Приём-передача. Ведомость по вооружению. И вот это — отчёт по расходу боеприпасов за второй квартал, его Заславский не сдал, потому что его ранило четырнадцатого числа, а сдавать надо было пятнадцатого.

Я посмотрел на листы.

— Товарищ майор, а немец?

— А немец никуда не денется, — Востриков придвинул к себе следующую папку. — Он в четырнадцати километрах и в ближайший месяц там и будет. Дивизия на пополнении. Пополнение надо учить, а учить надо по плану, а план у нас утверждён на июль.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Наблюдение за передним краем ведётся?