Водяной 4 (СИ), стр. 26

— Не пахну я жабами! — возмутился я в ответ. — И тиной. Это обидный расистский стереотип.

— Как звать?

— Вадим.

— Ну, рассказывай, Водяной Вадим… Чего пришёл?

— Узнать, как Вы поживаете?

— А что, тебя после пруда зрение подводит? Плохо я поживаю, Водяной. Я дома своего лишилась. Это всё равно, что тебя взять, вытащить из твоего озерца и поселить в реку Неглинную. Знаешь такую? Вроде и вода, а течёшь в трубе, в темноте, среди крыс и нечистот. Вот и я… Среди нечистот.

— А чего же Вы…

— Что? Не приберусь в доме? Да потому, что даже дом этот не мой. Это жилище меня отторгает. Так, съёмный угол, чужие стены, чужие клопы. Но ты мне зубы не заговаривай. Я помню, ты приходил с той девкой шальной, что ручками тут махала. Чего надо? И кто такой этот твой… как там его… Станислав? Или нет, Ярослав?

Я прошёл в комнату, нашел шаткий стул, смахнул с него пыль и сел. Дерево подо мной жалобно скрипнуло.

— Парня зовут Ярослав, но это не особенно важно, — сказал я спокойно. Я чувствовал себя водой, а вода умеет находить обходные пути. — Тётя Ядвига, Вы прокляли одного человека, Бориса Сергеевича. А проклятие, как водится, штука неприятная и липкая, оно стекло вниз, на его сына.

Она резко подёргала головой, будто проверяя, насколько та крепко держится на плечах. Её глаза сверкнули злым огоньком.

— А, да, этого гада помню. Ещё бы, это ж он меня в бродягу обратил. А малец, надо думать, первенец? — усмехнулась она, и в этой усмешке не было ни капли сочувствия. — Ну и ладно. Ну и поделом. Сын за отца в ответе, так уж мир устроен. Не я эти правила писала, не мне их и менять.

— Я хочу договориться, — сказал я мягко и вкрадчиво.

— Тебе-то какое дело? — она прищурилась. — Ты ему кто? Кум? Сват? Брат? Или он тебе денег дал⁈

— Не брал я от него денег, — честно ответил я на это предположение. — Мне жаль парня. Он не виноват в грехах отца. Я хочу, чтобы Вы его расколдовали. Сняли свою магию, отменили, разминировали. Чего Вы хотите? Как с Вами договориться?

— А никак! — выкрикнула она вдруг, и в голосе прорезалась нарастающая эмоциональность на грани истерики. — Никак ты со мной не договоришься, Водяной! Он у меня дом отнял! МОЙ дом! Я женщина одинокая, старая, ни детей, ни внуков, ни друзей. У меня только моя избушка и была. Моя крепость, мои корни! А он ворвался, бумажками обложился, крючкотвор упёртый. Юристов своих пригнал. Правильно про них Ленин говорил, надо эту интеллигенцию держать в ежовых… Вышвырнул меня сюда, как собаку бродячую. Всё отнял. Всё! Так и я у него всё отниму. Справедливо? Справедливо! Не согласен? А мне плевать!

В комнате повисла тишина. Я слышал, как где-то за стенкой капает кран. Кап. Кап. Кап.

Капли как время, отсчитывают секунды.

— В мире, где работает правило «око за око», все очень быстро становятся одноглазыми, Ядвига Дорофеевна, — сказал я тихо. — Если не вовсе слепыми.

— Ишь, ты! — она всплеснула руками. — Моралист нашёлся! Философ болотный! Учить меня вздумал?

— Я не учу, а предлагаю сделку. Вы можете выкинуть меня отсюда, как в тот раз. Можете и на меня накинуть проклятие. Но проблему Вашу это не решит. Вы останетесь здесь, в этом доме, который Вас ненавидит, со своим одиночеством.

Я сделал паузу, давая словам осесть в её голове.

— Вы женщина ещё молодая, крепкая. Суть Вашей проблемы я понял. Вас лишили особенного места. Личного. Ведьме без этого нельзя. А если Борис Сергеевич, допустим… купит Вам дом? Хороший дом. Вас такое устроит?

Она нахмурилась. Секунду назад она хмурилась и сдвигала брови и казалось, что ещё более хмурой и сердитой ей не стать. Но она смогла меня удивить и теперь её брови сумели выразить эмоцию «Я тебе сейчас челюсть сломаю, Водяной».

— Ты что думаешь, Водяной, мне любой дом подойдёт? — фыркнула она, злее, но тише. — Думаешь, можно пересадить старое дерево в любой горшок? Тебя, если в тазик кинуть, ты поплывёшь в нём?

— Поплыву. Стоп! Я такое выражение про тазик уже слышал. Вы, часом, с моим Лешим не знакомы?

— У тебя есть собственный Леший? — брови Ядвиги чуточку раздвинулись. — А откуда ты, кстати, такой молодой и аппетитный взялся?

— Из Колдухина, — произнес я название своего поселка так, словно это была столица мира.

— Впервые слышу. И что там у Вас?

— Там у нас… своя атмосфера. Да, у нас есть Леший, Кикимора и Домовой, любитель сладких макарон. И я — Водяной, Хозяин Земли, между прочим.

— Двоедушники — народ редкий, — задумчиво ответила она. — А у вас там цельный цыганский табор.

— Ну да, можно сказать, держимся вместе, как семья. Неблагополучная, но семья.

Ядвига молчала. Впервые она не находила, что сказать.

— Хм, — после некоторого раздумья выдала она. — Колдухин, значит. Дыра, небось? Глушь?

— Ну, не Лас-Вегас, конечно, но я пытаюсь это исправить, — сказал я. — Строим, чиним, восстанавливаем. Что, если я попрошу Вас… просто прокатиться к нам? Просто посмотреть. Может быть, мы найдем точки соприкосновения? Земля там напитана силой.

— Складно говоришь, Водяной, — пробурчала она. — Язык у тебя подвешен, как у змея-искусителя.

Она резко повернулась к зашторенному грязной тканью окну.

— Я тебе, добрый молодец, ничего не обещаю. Слышишь? Ни-че-го. Тем более, проклятие снять. Но, может быть, найду денёк-другой в своём плотном графике, съезжу, посмотрю, что за место такое чудное. Может быть…

— Я ничего и не прошу сейчас, кроме шанса, — я поднялся со стула, чувствуя, что разговор окончен, и лучше валить сейчас, пока я всё не испортил. — Спасибо и на этом. На том, что не гоните прочь сразу.

— Как не гоню? — она вдруг усмехнулась, и на миг стала похожа на озорную девчонку. — Гоню! Шуруй отсюда, Водяной. Я может того, спать хочу. Ведьмы, знаешь ли, много днём спят. Режим у нас такой. Чтобы ночью на метле летать, силы нужны. Шутка юмора, если что.

…

Василиса оторвалась от телефона.

— Ну что? — спросила она. — Живой? Не превратила в жабу?

— Пока нет, — я сел за руль и завёл двигатель. — Поговорил, выяснил проблемы трудящихся, теперь можно и на моря махнуть.

…

Мы подъехали к Сочи со стороны Джугбы и Туапсе, по красивому горному серпантину, изгибы которого сочетались с длинными прогонами широкой трассы. Справа — море, во всех своих настроениях прекрасное и блестящее на солнце. Слева — одетые в снег горы, которые смотрели на суету внизу с безразличием миллионолетних великанов.

Сочи встречал нас так, как может встречать только город, построенный на деньгах и субтропической влажности. Он душил в дружелюбных объятиях, обещая рай, но при этом одновременно ненавязчиво проверял толщину кошелька.

Сочи популярен круглый год и в любом сезоне тут можно найти своё очарование. Дыхание Чёрного моря согревает местность, делая зиму удивительно мягкой и комфортной. Жители Сочи по несколько лет не видят в городе снег, а яркую весну встречают уже в феврале.

— Начнём с кладбища, — сказал я, сворачивая с основной трассы. — Чтобы проверить, насколько мы правы, считая Горыныча погибшим.

Центральное Барановское кладбище расположилось на возвышенности, с видом на город. Мы оставили машину на парковке у ворот. Воздух здесь был чистым, горным, с запахами леса.

У входа, в маленьком ларьке, я купил букет лилий по, как мне показалось, конской цене.

Василиса скептически изогнула бровь, когда мы отошли.

— Вадим, ты же понимаешь абсурдность ситуации? — её голос был негромким, чтобы не тревожить других посетителей. — Горыныч двоедушник, который, по сути — бессмертен.

— И всё равно, в каком-то смысле он мёртв, Василиса. Его покойная человеческая часть достойна уважения и памяти. Я не могу без цветов. Это дань вежливости. Отношение к мёртвых характеризует именно живых.