Водяной 4 (СИ), стр. 21

Василиса кивнула. В отличие от меня, она не спешила совершать опасные эксперименты с противогазом и на идею вернуться назад откликнулась с охотой.

По какой-то неизвестной науке причине Калинов мост на обратном пути показался мне ещё горячее.

Металл под ногами гудел от шагов и даже, по моим ощущениям, слегка раскачивался в такт.

Я продолжал надеяться, что Горыныч появляется только при движении в направлении Явь, но, увы, этого не случилось. Мост, при всей невероятной своей природе, был просто мостом и, не считая нас — двух двоедушников в одеждах с маркировкой МЧС, тут никого не было.

Мы поспешили в разрыв и, на наше счастье — успели.

Мы проскочили «плёнку» на разрыве на бегу и уже на своей стороне облегчённо упали на снег, в поле, по другую сторону. В мире Явь, в нашем мире, где была зима, снежок, где пахло сырой землёй, а не смердело мертвечиной.

Мы упали, не заботясь о том, что испачкаемся о землю под тонким слоем снега, потому что, в нашем мире, даже грязь — живая и не несёт в себе магию смерти.

Я стянул с себя маску и вдохнул полной грудью зимний воздух.

— Ты как? — спросил я, когда отдышался.

— Жива и цела, — ответила Василиса. В её голосе проскальзывали нотки облегчения.

Мы не выскочили из разрыва как в американских фильмах, на последних секундах, он померцал краями и закрылся ещё через минуту.

За прошедшие семь минут мы устали так, будто неделю непрерывно вручную разгружали кирпич.

Я попытался снять костюм и не смог, пальцы путались в застёжках.

— Поехали ко мне прямо так. Там и снимем, а? — предложил я Василисе, и она не стала возражать.

Придя домой, мы с трудом сняли с себя эту «броню» и для начала я отправил Василису в душ. Сам тем временем отправился в комнату, подошёл к раковине, где, зачерпнув двумя руками ледяную водопроводную воду (свою, родную, нашего мира), умыл лицо.

Только после того, как трижды вымыл руки с мылом и столько же раз умыл лицо, я принялся готовить.

Приготовление пищи — это особая разновидность волшебства. Оно ближе, проще и искреннее. А после посещения мира Навь эта бытовая магия жизненно необходима.

Я поставил на плиту кастрюлю с густым бульоном, который сварил накануне.

Руки двигались сами: я нарезал лук, разогрел масло. Засыпал рис. Зашкворчало. Это рис пьет масло. Каждое зерно должно прогреться. Заблестеть, словно обкатанный морем жемчуг. Ризотто не нуждается в спешке. Всему своё время.

Плеск сухого белого вина оборвал шкварчание. Пар ударил в лицо — кислый, пьянящий, виноградный. Теперь нужно ждать, пока влага исчезнет, оставив рису лишь свой характер.

Ризотто — это медитация. Я взял половник и добавил первую порцию бульона.

Я мешал. Непрерывно, медленно, восьмерками. Это не просто кулинария, это магия: трение зёрен друг о друга вымывает крахмал, превращая прозрачный бульон в бархатный соус. Не спешу. Каждая порция жидкости добавляется только тогда, когда предыдущую полностью впитал в себя рис. Минута за минутой. Рис набухал, тяжелел, но сохранял внутри ту самую «нить», едва уловимое сопротивление зубу.

Когда рис достиг идеальной упругости, я снял его с огня. Наступил момент истины. Бросок холодного сливочного масла и горсть тёртого пармезана, острого и ароматного.

Резкий взмах запястья, сковорода ходит ходуном, создавая ту самую «волну». Ризотто задышало, стало единым целым, глянцевым и текучим. Я накрыл его крышкой. Всего на две минуты. Ризотто должно прийти в себя после танца на огне, чтобы на тарелке оно не лежало горой, а медленно, лениво растекалось, обещая абсолютное удовольствие от предстоящего ужина.

Я успел закончить готовку, когда Василиса пришла из ванной. Оставив блюдо «доходить», я быстренько сходил в душ и смыл с себя прожитый день вместе с ощущением от соприкосновения с рекой Смородиной.

Василиса сидела за столом, обхватив двумя руками стакан с холодной водой. Мне кажется, она наслаждалась тем, что вода бывает прохладной, прозрачной и чистой.

— Итак, — Василиса подняла на меня глаза. — Мы на мосту кое-что не увидели. Вернее, кое-кого.

— Да, не увидели. Змея Горыныча, — кивнул я, раскладывая ризотто. — Как мы ни крутились, он не появился, его там не было. А судя по тому, что бесы там шастают, как у себя дома, он не отлучился на полчасика, а напрочь отсутствует.

— Именно, — вздохнула Василиса.

Мы замолчали и принялись есть. Рис впитал бульон, был ароматным и необычайно вкусным.

— Не буду скрывать, — сказала Василиса, когда расправилась со своей порцией. — Меня очень беспокоит тот факт, что мост беззащитен.

Я щёлкнул чайником, убрал тарелки, поставил в мойку и проверил, как там жители подвала.

Руслан спал, Кузя отсутствовал. Из этого я сделал вывод, что звать на ужин никого не надо и засыпал ризотто в контейнер. Еда из контейнера — это не совсем то же самое, что «с пылу, с жару», но со всеми этими магическими бедами регулярно готовить не получается.

Помыв посуду, я заварил чай, обычный, в пакетиках, краснодарский.

— Страж там должен быть не для красоты, — продолжила Василиса. — Ты видел бесов? У них тоже есть магический потенциал, они полуразумны и в состоянии продавить проход между мирами, так и попадают к нам. И будут продолжать попадать, пока там не появится страж.

Я протёр стол и подал чай.

— Ну, давай начнём с того, что… — я остановился, глядя на пустую упаковку из-под печенья на кухонном столе. Кое-кто лохматый сожрал всё и не выкинул пустую пачку. — Давай начнём с основы. Мы точно знаем, что Змей Горыныч должен быть там, на мосту?

— Да, должен быть, — ответила Василиса с такой определённостью, что я ей сразу же поверил. — Считай это достоверной информацией из самых проверенных источников. Мост — место его предназначения и службы.

Я достал зефир (до него домовой не добрался) и подал к чаю, одновременно обдумывая её слова. Вопрос про локализацию нашего охранника я задал потому, что мифы, в которых упоминался Змей Горыныч, штука ненадёжная. Горыныч в сказках попадался и в лесах, и в полях, и в водоёмах, и даже нападал на деревни.

— Скажи, пожалуйста, Василиса Александровна, а он двоедушник, то есть, человеческий образ у него был?

— Да, Горыныч — это двоедушник, а что?

— Это важно. Раз он двоедушник, — я тоже уселся, чтобы с чистой совестью испить чаю, — значит, можно предположить, что он там, то есть, на мосту — был, находился, но по какой-то причине «перестал быть». Его украли, убили или он ушёл, исчез. И если он ушёл в мир Явь, а не в мир Навь, то мы могли бы выяснить, куда он делся. При условии знания его человеческой внешности и имени. Понятно, что в образе дракона его точно здесь никто не видел. А раз так, то и пропал отсюда он в человеческом облике.

Василиса задумалась, покрутив в руке зефир.

— Логично, — согласилась она. — Но учти, что внешность обманчива. В том смысле, что он может выглядеть, как угодно. И даже если предположить, что Горыныч имел в Колдухине дом, паспорт и прописку, за последние годы из посёлка уехали сотни людей. Это даже не иголка, это сотня иголок.

Сотня людей. Сотня иголок. Колдухин много лет терял и терял жителей.

Я это знал, пожалуй, лучше других, ведь каждый день ходил мимо заколоченных домов, мимо поваленных заборов, мимо пустоты, которая возникает, когда люди уезжают.

— Давай, спрошу у нашего сторожила, у Лешего, — предложил я. — Он давно тут живёт.

— Он нелюдимый, маловероятно, что он кого-то видел.

— За сотни лет должен был заприметить, если, конечно, Горыныч выходил в Явь, в Колдухин. Стоит поговорить, за спрос не бьют в нос.

Василиса пожала плечами:

— Почему нет, Вадим? Попробуй.

— Ну, а если не получится, то попробуем обратиться к инквизитору, — продолжил я, — Заявление о пропаже. Так мол и так, пропал двоедушник, особые приметы: три головы, жрёт богатырей и пуляется огнём.