Водяной 4 (СИ), стр. 14

Однако Мегалит позволял мне видеть то, что скрыто. И я понимал, что этот парень — не обычный. Он не был двоедушником, это точно. Но и человеком в обычном смысле этого слова его тоже нельзя было назвать.

Внутри него было что-то… сломанное. Как будто его душа была закручена винтом и покрыта неестественной оболочкой или загрязнением.

Агафья стала рядом со мной, посмотрела на него и покачала головой.

— Родители привезли его на джипе, — сказала она. — Передали мне, сказали: «На Вас вся надежда». Вот так. Вот я и пытаюсь. К сожалению, он как закрытая шкатулка без замочной скважины. Не подступиться, не поговорить, не распутать.

Я молчал. Не знал, что сказать.

— А где они сами? — спросил я наконец. — Родители, я имею в виду.

— Приезжают каждые выходные, — ответила Агафья. — Привозят продукты, деньги оставляют. Мать иногда бывает чаще, одна. Плачет, молчит, уезжает.

Она замолчала, глядя на парня.

— Вот ведь странность, — продолжила она. — Я его травками отпаиваю. Зверобой, можжевельник, плакун-трава. Стандартный набор против проклятий и наговоров. Ему легче становится. Звериное из него уходит. Пытается говорить, телевизор смотрит, улыбается, даже книгу брал почитать.

— Но это проходит? — предположил я.

— Да. Через несколько часов неизменно возвращается в своё искажённое состояние. Опять прыгает как зверь, рычит и человеческую речь не понимает. Как будто кто-то невидимый тянет его назад.

Я посмотрел на парня.

— А может, его ещё кому-то показать? — осторожно предложил я.

Агафья усмехнулась.

— Кому? «Психиатры его лечили», — сказала она. — Базовый метод простой: галоперидол и смирительная рубашка. И это им ещё запретили делать лоботомию, а то бы они ему дырку в мозгу в черепной коробке просверлили, и всё. Ходил бы потом и улыбался. Идеальный пациент.

Она посмотрела на меня.

— Ты ведь осознаёшь, — мягко произнесла баба Агафья, глядя внимательно, — что, объявив его сумасшедшим, мы автоматически ставим на нём печать вечного изгоя, освобождая себя от ответственности. Легче простого принять диагноз, смирившись с неизбежностью. Но подозреваю, что случай сложнее, возможно, речь идёт о наваждении, вызванном проклятьем. А с этим-то и можно справиться. Наверное.

Я вздохнул. То, что подсказывал мне мегалит, совпадало с её ощущением. Парень стал жертвой чего-то, что выходило за рамки простой медицины.

— А помощи не хотите попросить в этой… биоэнергетике? — сказал я.

Агафья прищурилась:

— У кого же, не постесняюсь спросить? Знаешь где-то в регионе кого-то сильного или сведущего?

— Василиса, — сказал я, честно глядя Агафье в глаза. — Вы не знали, она же потомственная знахарка? Ей от бабушки передался дар, но она его игнорирует. Но когда у Светланы Изольдовны голова болит или спина, Василиса руками водит и лечит.

Бабка Агафья смотрела на меня с величайшим сомнением. Было видно, она не верит, что современных полицейских комплектуют экстрасенсорным даром.

— А давайте я её привезу? — я старался говорить спокойно, хотя понимал, что занимаюсь лютейшим лоббированием Василисы. — Прямо сейчас?

Она прищурилась. Маловероятно чтобы эта идея казалась ей здравой, и всё же люди часто позволяют себе плыть по течению.

— Вадим, давай так, — её голос был твёрдым, спокойным и уверенным. — Я в этом доме старшая. Если она не будет творить ерунду, то привози. Но если девка мне хамить станет, я её выгоню. Её и тебя следом. Я понятно объясняю?

— Понятно, — сказал я с облегчением.

Выйдя на крыльцо дома-маяка, я набрал номер Василисы. После пятого гудка она взяла трубку, хотя у меня успело зародиться подозрение, что дозвониться не удастся.

Прямо за дверью была бабка Агафья и беззастенчиво подслушивала. Тот факт, что кто-то неподалёку «греет уши» здорово влияет на разговор.

— Привет, это я, — негромко, но отчётливо сказал я. — Нужна помощь. Отпросись на полчаса, надо одного человека у Агафьи Петровны посмотреть.

Молчание. Василиса не знала, что меня подслушивают, и не могла понять, почему я так странно выражаюсь. И всё же она была человеком решительным.

— Понятно, — наконец сказала она. — Приезжай.

Я привёз Василису минут через двадцать. За это время в доме бабки Агафьи что-то поменялось. Воздух как будто стал гуще, словно насытился чужим страхом. Квадробер начал вести себя агрессивно. Он проснулся и бродил по комнате, движения были резкими, дёрганными, во всём его естестве сквозило нездоровое возбуждение и зарождающаяся агрессия.

Бабка Агафья хотя и впустила нас, однако, глядя на резко изменившееся поведение подопечного, отступила к порогу.

— Я передумала, — сказала она. — Он разозлился из-за чужаков. Уходите!

Но Василиса просто вошла, посмотрела на парня, на бабку, потом на меня. И щёлкнула пальцами.

Фирменная магия Василисы. Щелчок прозвучал резко, как раскат грома в тишине. Для меня до сих пор загадка, щелчок не действует на меня, потому что я сильный двоедушник или потому что Василиса меня жалеет?

Квадробер застыл на полушаге, рука поднята, рот открыт в рычании. Бабка Агафья замерла, глаза широко открыты. Время для них просто остановилось. Не для меня и Василисы.

— Так, — сказала Василиса, и в её голосе была деловая суровость хирурга перед операцией. — Давай по порядку.

Она подошла к парню, обошла вокруг, словно изучая экспонат музея мадам Тюссо. Склонила голову набок, и я увидел, как в её глазах вспыхнули яркие угловатые узоры.

— Ну, что сказать, Вадим, — произнесла она, — Он действительно под заклятьем. Только под каким-то кривым. Проклятье наложено, однако предназначалось оно вовсе не ему.

Я удивился.

— Это что ещё за проклятие Шрёдингера? Проклят, но не проклят? — я не удержался от иронии. — Поясни.

Василиса выпрямилась, обернулась ко мне. На её лице было такое выражение, что она сейчас объяснит что-то сложное не только для меня, но даже и для неё.

— Слушай, ну, проклятие — это смесь энергии и информационной составляющей. Такое бывает, когда прокляли, скажем, родителей, но проклятие перешло на ребёнка, перетекло, сработало рикошетом, — она говорила медленно, подбирая слова. — В любом случае он, во-первых, не двоедушник. Может быть, проклятие должно было превратить его в зверя, в волка там или козлёночка. Но этого не произошло. А во-вторых, он определённо жертва магии двоедушника, и это дело касается нас напрямую, — она сделала паузу. — Ну и, в-третьих, мы обязаны сообщить Инквизиции.

Я почувствовал, как внутри меня холодеет.

— Что, опять? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Чтобы что? Чтобы Денис нашёл двоедушника с магическими способностями и закатал в свой Азкабан, как камушек в асфальт?

Василиса показала пальцем на застывшего молодого человека:

— А ты считаешь, что за причинённые парню страдания, мы должны выдать гаду талоны на усиленное питание?

Я смотрел на квадробера. Его застывшее лицо было искажено душевной болью и звериной яростью.

— Но мы же не знаем, что произошло! — я говорил быстро, перечисляя варианты, при которых неизвестный двоедушник не будет таким уж злодеем. — Может быть, это самозащита? Может, результат случайного воздействия артефактов? Может, парень преступник и наказан поделом?

Василиса посмотрела на меня так, словно я только что сказал что-то невероятно глупое.

— А с чего это ты взялся решать, что его наказали, как ты выразился, «поделом»? — в её голосе была сталь. — Кто дал тебе право его судить? Ты что, судья?

— Ни в коем случае и уж точно я не судья, — возразил я. — Но инквизитор будет судить — это точно. Судить и наказывать. И кроме того, Денис не станет парнишке помогать. Он просто заберёт виновного, а на кликушу, который пострадал, ему плевать. В его функционал не входит помощь. Он правоохранительный, если не сказать, что карательный — орган, — я сделал паузу. — А мы заинтересованы в том, чтобы его расколдовать. Ну и, чтобы он перестал здесь по полям скакать, людей пугать. Людей и одного ни в чём не повинного барсука.