Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 48

В то утро возле площадки собрались несколько новых преподавателей, и Штурмин, закончив обычную работу, сначала разбил ребром ладони две поставленные на опоры доски, затем установил на стойку кирпич и коротким движением расколол его пополам. Гарсиа немедленно сообщил наблюдавшим, что подобная подготовка особенно полезна для воспитания уважения к отечественным строительным материалам, а Алексей, встряхивая кистью, посоветовал сначала несколько месяцев поработать на мешке, прежде чем пытаться повторять увиденное и знакомиться с Катериной уже в качестве пациента.

После стрельбища, душа и переодевания начиналась менее интересная часть службы, где были программы обучения, заявки на снаряжение и боеприпасы перемежались отчётами, совещаниями и требованиями фронтов подготовить новые группы ещё быстрее. Центр рос, раненые разведчики после восстановления часто оставались преподавателями, и работа небольшой команды постепенно превращалась в устойчивую систему, способную существовать уже без постоянного участия Тихонова и его людей.

Московская жизнь Штурмина за это время тоже изменилась сильнее, чем он сам успел осознать. Советское правительство выделило ему шестикомнатную квартиру в доме князя Щербатова на Новинском бульваре, в корпусе, стоявшем в глубине двора, причём верхний этаж с огромными окнами и почти шестиметровыми потолками настолько превосходил прежнее жильё, что первые недели половина комнат оставалась практически пустой.

Но Вера довольно шустро распорядилась пространством, определив место для библиотеки, гостевой комнаты и рояля, внезапно подаренного Союзом Композиторов, после чего квартира стала выглядеть хотя бы обитаемой, а не случайно открытым музейным залом без экспозиции. При этом значительно больше внимания привлекал стоявший во дворе, подаренный Ротшильдами Talbot-Lago, низкий обтекаемый кузов которого среди московских «эмок», грузовиков и представительских машин выглядел настолько чужеродно, что прохожие регулярно останавливались просто посмотреть на него.

К осени подобное несоответствие между званием молодого майора и его фактическим положением перестало удивлять даже людей, знавших хотя бы часть настоящей истории Штурмина. Александров, Пырьев, Орлова, Ладынина и другие мэтры московского кино давно принимали его своим, а иногда рядом с ними частенько появлялись генералы и инженеры, прекрасно понимавшие происхождение и значение новых боеприпасов и снаряжения, поэтому вопросы о квартире или французском автомобиле обычно никому не приходили в голову.

Среди новых знакомых оказался и Михаил Афанасьевич Булгаков, работавший корреспондентом «Красной звезды» и обладавший редкой способностью почти ничего не спрашивать напрямую, но запоминать самые случайные подробности разговора. Алексей познакомился с ним у Александрова и несколько раз говорил о полигонах, инженерах и военных, которые получали от конструкторов вещи, способные изменить привычную тактику, совершенно не подозревая, что дома у Булгакова постепенно наполняется новая папка с названием «Идущий к Свету», посвящённая военному инженеру Бойцову.

В день премьеры «Хозяйки детства» Алексей приехал домой раньше обычного, успел принять душ после Центра и переодевался в парадную форму, когда Вера вошла в спальню, посмотрела на него с привычной внимательностью и сразу заметила чуть неправильно висящий орден Ленина.

— Лёша, вот именно сегодня, ты должен выглядеть идеально, чтобы совершенно смутить людей, пытающихся понять, как это боевой офицер не просто знает, что такое рояль, но ещё и пишет музыку, для крупнейшего режиссёра Союза.

— Знаешь, мнение публики мне безразлично, но если ты так хочешь, то мы обязательно порвём шаблон очень многим людям.

— Как? — Вера на секунду задумалась и громко расхохоталась. — Порвём шаблон? Отлично сказано.

Вера с улыбкой поправила орден, провела ладонью по кителю и задержала взгляд на наградах, которых для двадцатиоднолетнего офицера было уже более чем достаточно. Золотая Звезда Героя, три ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда неизбежно заставляли незнакомых людей сначала смотреть Алексею на грудь и только потом поднимать глаза к лицу.

До премьеры они добрались на «Тальбо», снова заставив людей возле входа оборачиваться на совершенно невиданную для Москвы машину, однако внутри кинотеатра внимание быстро перешло на Александрова, Орлову и остальных создателей картины. Пырьев, заметив Алексея, сразу подвёл к нему Марину Ладынину и с таким довольным видом сообщил, что специально ничего жене не рассказывал, что та лишь покачала головой.

— Если Иван Александрович настолько доволен собой, значит, мне действительно проще дождаться титров, чем пытаться вытянуть из него объяснение заранее.

— Марина Алексеевна, думаю ответ, породит в вас новые вопросы, так что отложим всё на потом.

В зале Вера села рядом с Алексеем, Орлова и Александров устроились немного впереди, а когда свет погас и на экране пошли первые фамилии, разговоры быстро стихли. Название картины, режиссёр, операторы и исполнители прошли почти без реакции, зато появившаяся следом надпись: «Музыка — А. Штурмин» вызвала сразу несколько приглушённых возгласов, а Ладынина позади совершенно отчётливо потребовала от мужа после сеанса объяснить, сколько подобных сюрпризов он ещё собирается от неё скрывать.

Сам фильм очень быстро заставил зал забыть о титрах, потому что сцены с детьми, державшими настоящие фотографии унесённых войной родителей и родственников, действовали сильнее любой нарочно написанной трагической реплики. Орлова здесь не выглядела знаменитой артисткой, превращаясь именно в воспитательницу, которая не может обещать ребёнку возвращение отца, но и сказать ему правду, которой сама не знает, тоже не могла, а музыка придавала всему фильму воздушность и невероятный заряд оптимизма.

После финала Александров всё-таки вытащил Алексея на сцену вместе с остальными создателями картины и, дождавшись короткой паузы между аплодисментами, сообщил публике, что фамилию автора музыки все уже прочитали, но он особо хочет представить автора лично, потому что некоторые до сих пор отказываются поверить собственным глазам. Штурмину осталось только поклониться вместе с артистами и переждать следующую волну аплодисментов, потому что объяснять происхождение собственных музыкальных способностей он всё равно не собирался.

Банкет проходил в соседнем зале, где столы расставили вдоль стен, а возле рояля оставили достаточно места для десятка музыкантов оркестра Цфасмана. Через полчаса официальная публика разбилась на небольшие компании, Штурмин успел поговорить с военными, режиссёрами и артистами, а затем нашёл Веру возле Булгакова, который как раз рассказывал какую-то весёлую историю о театральном начальстве.

Михаил Афанасьевич посмотрел на подошедшего майора поверх бокала и с видимым сожалением покачал головой.

— Вы чрезвычайно мешаете мне как литератору, Алексей, потому что хороший герой обязан хотя бы приблизительно соответствовать какому-то одному выбранному амплуа, иначе читатель решит, что автор просто не сумел вовремя остановиться, и предался совсем уж безудержной фантазии.

— Тогда сделайте героя управдомом, потому что у нас кого ни возьми, весьма яркая личность. Кроме того, Михаил Афанасьевич, литературная правдоподобность всё равно никогда не успевает за реальной жизнью, и порой в ней присутствую такие сценарии, что никакому автору не приснятся.

Булгаков ответил, что скучные люди требуют гораздо больше проработки, но развить мысль не успел, потому что Цфасман уже стоял возле оркестра и настойчиво делал призывные знаки, показывал Штурмину на рояль стоящий с открытой крышкой, словно приглашая.

Вера проследила за его взглядом и улыбнулась, понимая, что отказаться теперь будет значительно труднее, чем просто сыграть.

— Смотри, они ради тебя даже рояль развернули, чтобы все видели пианиста, поэтому изображать непонимание уже поздно, а бороться с заговором музыкантов придётся непосредственно за клавишами.