Без страха и упрёка 3 (СИ), стр. 37
Казаков усмехнулся, снова надел очки и придвинул карту ближе, заметив, что артиллерию всё равно не позволит превратить в зрителя большого авиационного представления, поскольку после рассвета ей ещё предстоит выполнять обычную работу. Уже возле двери он обернулся и признался, что остаётся только одна шальная мысль: если разведка ошиблась на несколько часов, немцы потом будут очень долго рассказывать про устроенный русскими праздничный салют перед их наступлением.
— Пусть сначала переживут этот салют, чтобы потом нашлось кому рассказывать, а уж за немецкие мемуары мы с вами отвечать точно не будем, — ответил Рокоссовский, снова наклоняясь над картой.
Первые орудия заговорили ещё в полной темноте, и несколько минут немецкие передовые части воспринимали происходящее как обычную артподготовку, которую следовало переждать, сохранив управление и не позволив русским сорвать заранее установленный график. Затем на нескольких участках сразу заработали батареи реактивных миномётов и ночь над Курской дугой вспыхнула длинными полосами стартующих снарядов, а вслед за ними начали рваться «Штормы», после которых организованные районы сосредоточения очень быстро превращались в места, где уцелевшие уже не ждали приказа на наступление, а лежали вповалку в готовности к погребению.
Особенно тяжело приходилось танковым частям, которые перед наступлением неизбежно собирали машины и людей плотнее, чем делали это в обычных условиях, поскольку танки уже были заправлены или ожидали последней дозаправки, экипажи отдыхали возле своих машин, спали на земле, под брезентом и в палатках, а механики, связисты и ремонтники заканчивали последние работы перед подъёмом. Сами броневые корпуса во многих местах выдерживали удар значительно лучше находившихся рядом людей и автомобилей, поэтому после налёта среди разорванных палаток, перевёрнутых грузовиков и горящих бензовозов продолжали стоять десятки машин с целыми башнями, гусеницами и даже заводящимися двигателями, однако эта внешняя сохранность очень быстро переставала что-либо значить.
Танкисты, техники, оружейники и обеспеченцы попавшие под удар были мертвы и выживали только те, что оказался далеко от центра поражения. Кроме того, на бронетехнике, попавшей в зону удара, оптика превращалась в стеклянную крошку, оставляя формально целый танк, но без прицелов и приборов наблюдения. Когда к этому добавлялись сгоревшие заправщики, разбитые ремонтные машины, погибшие связисты и выбитые в ноль сапёрные подразделения, которым через несколько часов предстояло открывать проходы в советских минных полях, первые попытки определить потери начинали давать совершенно бессмысленные цифры: стоящих на гусеницах танков оставалось много, а машин, способных прямо сейчас выйти в бой, оказывалось на порядок меньше.
Артиллерия сталкивалась с тем же ужасом, потому что целый ствол и неповреждённый лафет ещё не превращали орудие в боевую единицу, если погиб расчёт, в пламени взрыва просто испарился наблюдатель или ударом раскрошило панораму и прицельные приборы. Выжившие по чистой случайности командиры батарей, которые после обычного налёта прежде всего считали пушки, теперь вынуждены были отдельно выяснять, какие орудия вообще способны вести прицельный огонь, и довольно быстро обнаруживали, что на бумаге батарея ещё существует, а выполнить прежнюю задачу уже не может, и вряд ли сможет вообще, без полного переформирования и замены материальной части.
Фронтовая же авиация была просто выбита на девяносто процентов, так как аэродром сильно не замаскируешь, и вся его защита опиралась на рассредоточение людей и техники, что помогало в случае обычной бомбардировки, но для пятитонных бомб объёмного взрыва вообще не имело никакого смысла.
После падения хотя бы одной бомбы, аэродром переставал существовать, а случайно выжившие просто сидели на земле бессмысленно пялясь в небо.
В тактической глубине работали фронтовые бомбардировщики, в ближних тылах СБ и Пе-2 и Ил-4, а ещё дальше тяжёлые Пе-8 несли пятитонные «Штормы» к наиболее «жирным» объектам, поскольку столь редкие боеприпасы на ещё более редких сверхтяжёлых машинах никто не собирался расходовать на обычные окопы. Их целями становились крупные штабные узлы, аэродромы истребительной и штурмовой авиации, станции разгрузки, особенно плотные районы концентрации танковых частей и пункты снабжения, через которые проходили горючее и боеприпасы для механизированных соединений, причём воздушный удар дополнялся работой станций радиоподавления, которые именно в момент общего хаоса забивали и без того перегруженные немецкие сети связи.
Один такой пункт ещё вечером принял большую колонну бензовозов, которые перед самым наступлением не успели нормально рассредоточить, поэтому после нескольких тяжёлых взрывов соседняя часть сначала безуспешно пыталась дозвониться туда, затем попробовала вызвать пункт по радио, а когда ответ утонул в помехах, отправила мотоциклиста. Ближе к рассвету он вернулся с весьма неожиданной новостью, что прежнего пункта распределения топлива больше не существовало как работающего объекта, а существовал один огромный костёр, и горючее для нескольких танковых подразделений теперь придётся искать где-нибудь ещё.
Модель встретил советскую контрподготовку скорее с раздражением, чем с тревогой, потому что, конечно, не рассчитывал застать русских спящими и считал главным не позволить противнику заставить германское командование собственными руками разрушить график операции. Первые донесения вполне укладывались в обычную картину большого артиллерийского налёта, поскольку где-то под удар попал батальон, в другом месте разбило несколько орудий, оборвалась связь и загорелась колонна машин, поэтому командующий 9-й армией требовал от штабов не преувеличивать отдельные неприятности и продолжать подготовку по прежнему времени.
Но примерно через двадцать минут офицер оперативного отдела вошёл с пачкой донесений сразу и сообщил, что связь с частью передовых подразделений пропала, серьёзно пострадал транспорт, артиллерийские дивизионы первой линии потеряли практически весь личный состав, а инженерные части лишились нескольких сотен машин с имуществом, после чего сразу два штаба мехкорпусов попросили сдвинуть прежнее время начала наступления. Модель выслушал всё до конца, снял очки и потребовал прекратить описывать силу русских ударов, поскольку его интересовало значительно более простое: сколько частей действительно способны вовремя выйти к назначенным рубежам вместе с сапёрами, артиллерией и снабжением.
Ответы, приходившие в следующие полчаса, складывались в стройную, но крайне невесёлую картину, потому что одни подразделения сохраняли бронетехнику, но теряли людей и связь, другие имели целые орудия без расчётов и оптики, третьим требовалось расчищать собственные дороги, а затем начали поступать сообщения об уничтоженных запасах горючего и повторных ударах уже по резервным районам сосредоточения. Радиосвязь вела себя всё хуже, некоторые штабы переходили на посыльных, и по дорогам, как будто война вдруг откатилась на четверть века назад, снова понеслись мотоциклисты с пакетами, только теперь даже они не всегда могли добраться вовремя, потому что дороги были забиты повреждённым транспортом.
Модель встал, надел китель, застегнул ремень и подошёл к карте, некоторое время рассматривая по-прежнему аккуратные значки дивизий, прежде чем признал очевидное: русские ударили не по одному месту предполагаемого прорыва и даже не по танкам как таковым, а по всему тому, что должно было заставить 9-ю армию начать движение одновременно. Вчера каждый знак на карте обозначал соединение с работающим штабом, связью, артиллерией, сапёрами и тыловыми службами, а теперь за тем же знаком мог находиться полк с большим количеством целых машин, но без экипажей, разбитой оптикой и сгоревшей дотла колонной горючего.
Когда два корпуса почти подряд попросили перенести время атаки, Модель сначала разрешил одну задержку, затем после длинного разговора согласился со второй и только после этого окончательно понял, что первоначальный график «Цитадели» уже не сдвигается на несколько часов, а просто расползся словно гнилая тряпка.