Присяга (СИ), стр. 55

Мы взяли восемь чистых карточек, по одной на будущую губернию. Названий ещё не было: отбирать предстояло по открытым сметам, а не по удобству губернаторов. Поэтому наверху я написал только номера.

На каждой карточке появилось пять строк. Что строится. Сколько платит земство. Сколько даёт казна. Кто принимает работу. Как будет проверено, что школа открылась, больничная кровать существует, а дорога не кончается за усадьбой подрядчика.

— Последнее — не финансовое ведомство, — сказал Витте.

— Именно поэтому я спрашиваю вас, кто увидит результат после денег.

— Министерство внутренних дел.

— То есть Дурново проверит губернатора сведениями губернатора.

— Земство представит акт.

— Земство просит деньги и представит акт, что деньги потрачены хорошо.

Он пожал плечами.

— Иначе придётся посылать восемь отдельных ревизий. Это будет стоить столько, что вы на эти деньги девятую школу построите.

— Тогда не восемь ревизий. Одну случайную.

Я положил карточки рубашкой вверх, перемешал и достал одну.

— Какая губерния получит этот номер, туда без предупреждения поедет проверяющий. Остальные семь будут знать только, что выбрать могли их.

— Проверяющий чей? — спросил Свешников.

Снова тот же тупик. Человек Министерства внутренних дел зависел от губернатора по службе; человек финансового ведомства видел рубли, но не видел, лечат ли больных; земский — проверял собственную управу.

— Двое, — сказал Витте. — Один мой, один от земства соседней губернии. Поодиночке оба заинтересованы, вместе станут следить друг за другом лучше любой полиции.

— А стоить это будет сколько?

Он прикинул в уме и назвал сумму на поездку и месяц работы. Я записал её в третий столбец Свешникова — туда, где считалась цена самого взыскания.

— Если проверка найдёт приписку?

— Следующий казённый взнос задержать, виновное лицо отстранить, — сказал Витте.

— Это после следствия. А до следствия деньги зависнут вместе со школой. Пусть не вся губерния отвечает за одного подрядчика. Задержать только спорный платёж, остальное вести дальше.

Он посмотрел на меня с новым выражением.

— Вы хотите, чтобы казна умела останавливаться на одной строке. Казна так не умеет.

— Научится на восьми карточках. Если не научится, девятой губернии не будет.

Мы добавили шестую строку: какой платёж останавливается при споре.

Потом дошли до сроков. Открытые сметы — к первому апреля. Отбор восьми губерний — к пятнадцатому. Соглашения — к первому июня. Пятого я получаю не просьбы и не намерения, а восемь подписанных карточек и одну сводную страницу; и ежели карточек окажется меньше восьми, на сводной так и пишется — шесть или пять, без замены будущими обещаниями.

— А если ни одной? — спросил Свешников.

— Тогда пятого июня я узнаю, что обещание было неисполнимо, и скажу это тем же людям. Но узнаю пятого, а не через три года.

Витте постучал ногтем по карточкам.

— Ваше величество, вы понимаете, что этим порядком отсеете как раз самые бедные земства? У богатого есть половина взноса и хорошие счётчики. У бедного нет ни того ни другого, хотя школа ему нужнее.

Это было так очевидно, что я разозлился на себя: придумал честное равенство и получил честное преимущество богатому.

— Предлагайте.

— Не равный взнос для всех. Две доли. Земство доказывает, сколько может внести без новой недоимки; казна добавляет остальное до установленного предела. Но тогда ваш красивый принцип «пополам» пропал.

— Красивый принцип можно выбросить.

Свешников впервые вмешался без приглашения:

— Осмелюсь возразить, государь. Ежели долю всякий раз назначать особо, к маю у каждой губернии сыщется покровитель, который докажет её исключительную бедность. Без числа тут, полагаю, не обойтись. Только число должно быть не одно для всех.

Он перевернул лист и начертил три ступени. Половина — для тех, чьи земские сборы на душу выше установленного порога. Треть — для середины. Четверть — для самых бедных, если недоимка подтверждена двумя несходящимися источниками. Остальное даёт казна, но общий предел на губернию сохраняется.

— Вот почему у вас третий столбец, — сказал Витте.

Свешников покраснел и прижал перо к бумаге сильнее, чем требовалось.

Я убрал слово «пополам» из проекта. Вместо него стало худшее для речи и лучшее для дела: три доли с двумя проверками.

Проверку результата мы разнесли на четыре числа. Пятое июня — деньги, соглашения, ответственные. Первое сентября — помещения, подряды и люди. Первое декабря — открытие. И следующее первое марта — работа после зимы: сколько было учебных дней, сколько принято больных, ездят ли по дороге.

Последнее число было важнее торжественного открытия. Открывать умеют все.

— Не многовато ли, ваше величество? — спросил Витте.

— Вот сейчас и проверим.

Мы взяли пустую карточку и разыграли по ней воображаемую бедную губернию: четверть местного взноса, школа в казённом здании. Витте играл казну, Свешников — земство, я — проверяющего.

До первого декабря сошлось всё. Здание починили к сентябрю, учителя наняли, дети записаны — тридцать один человек, и Свешников назвал их по волостям, будто они и вправду существовали.

А в марте у него в столбце учебных дней стояло сорок из ста двадцати.

— Отчего же сорок?

— Оттого что распутица, ваше императорское величество. — Он сказал это буднично, тем голосом, каким сообщают погоду. — Село за речкой, речка весной вздувается, а мостик через неё худой, и его водою сносит всякий год. Покуда вода не сойдёт, ребёнку идти семь вёрст кругом. Он и не идёт.

— А мост в смете у вас есть?

— Мосту в школьной смете взяться неоткуда, государь. Мост по дорожной части, а дорожная часть — другая книга и другие деньги. — Он подумал. — Школа выстроена. Деньги истрачены до копейки и по назначению. Отчёт верен весь, до последней запятой, и всё в нём правда. А дети два месяца в году не учатся, и по бумаге этого не увидать никак.

Витте засмеялся первым — коротко и невесело.

— Вот вам, ваше величество, ваш золотой рубль в малом виде. Всё сходится, а жить нельзя.

Строку мы вписали одну: как дети доходят до школы в распутицу и в какой месяц не доходят вовсе.

— При таком порядке, ваше величество, к июню у вас будут превосходные ведомости, — сказал Витте, глядя, как я пишу. — А школ может не оказаться ни одной.

— Оттого и начинаю с восьми губерний. Ежели порядок этот умеет производить одни бумаги, пятого июня станет видно. На всю страну я его тогда не пущу.

Карточка сделалась тесной, некрасивой и годной. Расширять её дальше я запретил — до первых настоящих восьми губерний. Бумага, предусматривающая заранее все беды, не бывает закончена; прочие ошибки должны прийти из жизни и получить дату поправки, чтобы правило потом не переписывали так, будто оно всегда было умным.

К вечеру у меня на столе лежали две отдельные бумаги, и в этом-то и было всё дело.

Первая — по золоту.

Согласие принципиальное дано. Реформа остаётся за Витте: он её задумал, он её и поведёт, и я не стану приписывать себе то, чего не понимаю. Но к первому мая он представляет этапы, объём запаса, сроки, а сверх того — две вещи, которых в докладе не было: во что обойдётся переход тем, кто на нём проиграет, и что мы станем делать, если в один из этих лет случится неурожай.

— Второе вы мне не простите, — сказал он, прочитав.

— Отчего же?

— Оттого что придётся считать то, чего не считают. — Он хмыкнул. — Я уж заметил за вами эту привычку, ваше величество.

Вторая бумага — по обещанному семнадцатого января.

Тридцати восьми миллионов у меня не было и в этом году не будет. Врать шестидесяти собраниям я не мог: земские люди пересчитают на другой же день, и тогда всё, что я выиграл, обернётся против меня вернее всякого доклада о нездоровье.

Поэтому вышло вот что.

Программа объявляется трёхлетней, а не единовременной, и первый год идёт не по всей империи, а по восьми губерниям, отобранным по одному признаку: там, где земства первыми представят открытые сметы.