Присяга (СИ), стр. 37

— С двадцатого октября.

— Тогда скажи, что мне делать, когда они заговорят снова.

— Спросить, кто тревожится и что он видел. Не спорить с ответом. Запомнить имена, время и кто стоял рядом.

Она отпустила мою руку и повторила, словно урок:

— Имя. Время. Свидетели.

— И никаких слов, что я здоров.

— Даже если это скажет твоя мать?

— Особенно тогда. Матушка будет защищать меня как сына. Им нужна именно мать, защищающая больного сына.

Аликс подошла к столу, взяла карточку от подарка, лежавшую под еловой веткой, и написала три слова по-английски, чтобы прислуга не поняла: name, hour, witnesses. Карточку спрятала в перчатку.

Через два дня на семейном завтраке Мария Павловна спросила её, правда ли Ники опять работал до четырёх утра. Аликс не ответила, что я здоров и что работал до двух. Она спросила:

— Кто сказал вам про четыре?

Мария Павловна назвала камердинера, затем поправилась и назвала даму, слышавшую от камердинера. За столом сидели восемь человек. Аликс перевела разговор на письма из Дармштадта, а вечером вынула из перчатки карточку и положила передо мной.

Имя. Половина двенадцатого. Восемь свидетелей.

Впервые слух пришёл ко мне не пересказом о том, что говорят все, а цепочкой из двух людей, которую можно было проверить. Я карточку не приобщил ни к какому делу. Положил в тетрадь между страницами за январь.

На следующий вечер она принесла ещё две. На первой стояло: «не спит», от дамы, слышавшей от лакея в Зимнем. На второй: «запретил министрам входить», первоисточник не назван, говорили за обедом у Сергея Александровича.

Первую мы проверили, никого не спрашивая. По книге дежурств свет в моём кабинете в ту ночь погас без четверти час, а в четыре его зажгли снова: истопник пришёл до смены караула. Лакей видел два света и сложил между ними бессонную ночь. Он не лгал, и дама не лгала. От правды слух отличался тремя часами темноты, которых не видел никто из них.

— Стало быть, мне надо поправлять их всякий раз? — спросила Аликс.

— Нет. Тогда всякий разговор сделается спором о моём здоровье.

Она села на подоконник, разложила три карточки веером, как раскладывают карты, и долго на них смотрела.

— Но их будет всё больше, Ники, — сказала она наконец. — Лакей, дама, ещё дама, восемь человек за столом. Если записывать каждого, ты скоро перестанешь доверять всей комнате — и каждый будет прав, потому что каждый скажет чистую правду о том, что слышал сам.

— А кто мне нужен?

— Мне кажется, важнее другой. Тот, кто первым назвал это болезнью. Это разные слова, и они не сами превратились одно в другое.

Вот за этим я и не додумался бы. Я считал бы цепочки и через месяц имел бы список из ста фамилий, из которых сто были бы ни при чём.

Дальше мы искали не пересказчиков, а место, где событие делалось диагнозом. Имя последнего в цепочке уничтожали, если он ничего не прибавил от себя; оставляли только тех, у кого слово менялось.

Таких мест оказалось три: гофмаршальская часть, дом Марии Павловны и канцелярия Владимира. Три дома, независимо друг от друга и в одни и те же дни подбиравшие одинаковые слова — переутомление, перемена, забота.

Слух перестал быть воздухом. У него стало три адреса.

Ни одного распространителя я не вызвал. Всякий вызов сам по себе доказал бы, что государь следит за разговорами в частных домах.

Цена этому обнаружилась не в бумагах и не сразу.

За обедом, при семерых, кто-то вполголоса сказал соседке, что государыня, бедняжка, разумеется, ничего не замечает: молода и по-русски ещё плохо понимает.

Аликс сидела через два прибора и слышала это не хуже меня.

Рука с вилкой у неё дрогнула, и она положила эту руку на скатерть. Ответить она могла — по-русски, коротко и так, чтобы за столом сделалось тихо: за три месяца она выучилась этому лучше, чем полагали.

Она не ответила. Спросила у соседа справа, скоро ли испортится санный путь.

Вечером, когда мы остались одни, она развязывала ленту у ворота и не смотрела на меня.

— Я нынче промолчала четыре раза. Считать я тоже научилась.

— Спасибо тебе.

— Не благодари. Ты просишь разумного, и я это делаю и буду делать. Только знай, что оно мне стоит. Меня всю жизнь учили, что молчать в таком случае — значит соглашаться.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь, — сказала она без всякой злости. — Тебе за столом никто не говорит, что ты не понимаешь по-русски.

Больше мы об этом не говорили — ни в тот вечер, ни, как оказалось, до самого семнадцатого.

Свешникова я вызвал утром девятого.

— Пётр Иванович. Мне нужно посмотреть журнал справочных запросов Государственной канцелярии за декабрь и первые числа января.

Он не спросил зачем.

Принёс к обеду.

Дальше было просто, потому что механизм, который я завёл в декабре, работал теперь в мою сторону: всякая бумага, идущая помимо ведомств, отмечалась, а копии рассылались по кругу, и в этом кругу состоял и я.

Запросов оказалось три.

Седьмого января — из гофмаршальской части, о прецедентах временного поручения дел при неспособности особы монарха. Этот я знал.

Второго января — придворная медицинская часть: кем составляется заключение о состоянии здоровья лица императорской фамилии, каким порядком свидетельствуется и достаточно ли двух врачей.

Двадцать девятого декабря — канцелярия его императорского высочества великого князя Владимира Александровича, о признаках нервного переутомления.

Три бумаги, три ведомства, одиннадцать дней.

— Пётр Иванович, ещё одно. По второму запросу ответ был?

— Был, ваше императорское величество. — Он полистал. — Ответ дан четвёртого января. Заключение составляется двумя врачами, из коих один непременно лейб-медик, свидетельствуется в присутствии двух лиц императорской фамилии и представляется министру двора.

Двух лиц фамилии.

Одно у них есть. Второе, если считать по-семейному, тоже: Алексей или Сергей подпишут не задумываясь, потому что им скажут, что это забота.

А матери там не нужно вовсе.

Вот это меня и остановило. Я целый месяц думал, что всё держится на ней, что без её согласия ничего не выйдет и что, стало быть, у меня есть время. Оказалось, её согласие им нужно не по закону, а для приличия: чтобы никто в Петербурге не назвал вещи своим именем.

То есть если она откажет — они просто сделают то же самое без неё. Позже, грязнее, но сделают.

— Что-нибудь ещё, ваше императорское величество?

— Нет. Благодарю.

Он ушёл.

Я сидел и считал, и счёт выходил короткий.

Заключение врачей — готово в любой день. Порядок известен с четвёртого числа. Форма поручения дел — ищут с седьмого, найдут за неделю. Караул во дворце от полков округа. Телеграф — дворцовый, служители свои. Наследник в Абастумане, писать ему не нужно: достаточно, чтобы он существовал.

Не хватало им одного: повода.

И вот тут я сообразил, что повод они не будут ни выдумывать, ни устраивать, потому что устраивать опасно, а выдумывать нечестно, — а люди эти, при всём, что они затеяли, честны по-своему и совершенно уверены в собственной правоте. Они просто станут ждать, когда я дам его сам, и ждать им придётся недолго: человек, который три месяца работает по пятнадцати часов, спит по пяти и три раза в неделю выходит из себя на бумаги, рано или поздно сорвётся при свидетелях, и сорвётся тем вернее, чем больше на него давят.

А давить теперь будут ежедневно и с самым доброжелательным видом.

Государь должен на глазах у людей сделать что-нибудь такое, что подтвердит все три бумаги разом. Не преступление — достаточно неуместности. Резкости при свидетелях. Слёз. Крика. Публичной нелепости.

И тут я вспомнил про семнадцатое января.

Семнадцатого во дворце назначен приём депутаций от дворянства, земств и городов — первый большой приём страны у нового государя, и на нём будет полтысячи человек со всей империи. Я должен говорить. Речь готовит Победоносцев, и я сам его об этом просил ещё в октябре.