Присяга (СИ), стр. 21
По Главному управлению по делам печати было то же самое, только вместо губерний — издания, а вместо мер — предостережения, и опять ни единого числа, кроме номеров статей.
И самое опасное было в том, что переспросить я не мог.
Переспросить значило признаться, что государь всероссийский не понимает доклада своего министра. Один раз — и это к вечеру знает половина Петербурга, а через месяц мне начнут докладывать медленно и раздельно, как докладывают детям.
Я держал паузу. Я кивал в тех местах, где кивают, и говорил «продолжайте» тем тоном, каким говорят люди, всё понявшие.
Дурново продолжал.
К двадцатой минуте я насчитал шесть мест, где решение уже подразумевалось само собой, и ни одного, где бы у меня спросили, чего я хочу.
На двадцать третьей минуте он взялся за папку.
— Здесь, ваше величество, бумаги, не терпящие отлагательства.
Он развязал тесёмки и стал выкладывать передо мной листы — не стопкой, а по одному, с коротким словом к каждому, и слова эти были уже человеческие, потому что тут требовалось не понимание, а движение руки.
— Представление о назначении вице-губернатора в Пермскую. Согласовано. Испрашивается соизволение.
— Отчёт по продовольственному капиталу за прошлый год. К сведению, подписи не требует, но покойный государь имел обыкновение подписывать.
— Правила по страховому отделу. Проведены через комитет.
— Ходатайство по духовным делам иностранных исповеданий. Заключение отрицательное.
Листов было девятнадцать.
Я взял перо.
Оно было тяжёлое, с широким пером, и чернильница стояла справа, как ставили при отце. За стеклом шёл серый ноябрьский день, и в углу кабинета негромко потрескивала печь.
— Здесь, ваше величество. И здесь.
Я поставил перо на бумагу и не написал.
Потому что я вдруг увидел это со стороны, сверху, будто стоял в дверях и смотрел на себя самого: молодой человек в кресле, которому за двадцать три минуты не задали ни одного вопроса, и который сейчас подпишет девятнадцать листов, из которых прочёл ноль.
Не «поймёт потом». Не «разберётся к третьему разу». Пониманию здесь негде было завестись самому: доклад устроен так, что его можно слушать двадцать лет подряд и не узнать за это время ничего, кроме того, какие бумаги в каком порядке ходят.
Так будет всегда, и завтрашний день ничем не будет отличаться от нынешнего.
Через год я буду подписывать не девятнадцать листов, а сорок, и подписывать быстрее, потому что привыкну. Через пять лет мне будут приносить на подпись войну, и она будет так же согласована, так же не терпяща отлагательства и так же безупречно составлена, и я подпишу её ровно так же, как сейчас подписываю вице-губернатора в Пермскую.
И никто не будет виноват.
Я положил перо.
Дурново отложил перо. Он не удивился — он просто ждал.
— Иван Николаевич, — сказал я. — Я не подпишу сегодня.
— Как будет угодно вашему величеству. — Ни тени в голосе. — Дела не спешные, кроме продовольственного отчёта, но и он потерпит до пятницы.
— Хорошо.
Он собрал листы обратно в папку — так же по одному, тем же порядком.
Спорить о существе я не мог: он знал предмет, а я не знал. Через пять минут такого спора он вежливо, ссылками на закон, доказал бы мне, что я неправ, и был бы прав, и я бы сам с ним согласился.
Значит, спорить и не надо.
— Иван Николаевич, — сказал я. — Один вопрос, простой.
— Слушаю.
— Сколько чинов в вашем министерстве?
Пауза вышла долгая и, судя по лицу, рабочая: он честно считал.
— Полагаю, ваше величество, ежели считать с губернскими установлениями и почтово-телеграфным ведомством…
— Я не прошу полагать. Я спрашиваю: сколько.
— Точной цифры на память не назову.
— Хорошо. Второй.
Я не язвил. Я говорил спокойно и негромко, тем голосом, каким спрашивают о погоде, и после каждого вопроса ждал.
— Сколько дел поступило в министерство за прошлый год?
Он молчал, и молчание было честное.
— И сколько из поступивших разрешено?
Опять молчание, длиннее прежнего.
— Сколько дней в среднем лежит бумага от входящего номера до исполнения?
Он смотрел на меня.
За окном шёл снег, у дверей стоял дежурный флигель-адъютант, за левым столом сидел секретарь и вёл запись, и оба они очень старались не поднимать головы.
— Ваше величество, — сказал Дурново наконец, — таких сведений в министерстве не составляют.
— Совсем?
— По отдельным департаментам ведутся ведомости о движении дел. Сводных по министерству — нет. Их никогда не спрашивали.
Вот оно.
Не воровство. Не саботаж. Не заговор.
Он знал порядок. Он не знал дела.
И спрашивать с него было не за что: у него не спрашивали. Двенадцать лет покойный государь слушал доклады, и государь до него слушал доклады, и всё это работало, как работает большая машина, которую никто не взвешивал, потому что незачем.
— Иван Николаевич.
— Ваше величество.
— Я не в упрёк. — Я подвинул к себе чистый лист. — Я записываю. Первое: число чинов по министерству, по департаментам и с губернскими установлениями отдельно. Второе: сколько дел поступило за девяносто третий и за девяносто четвёртый по сей день. Третье: сколько из них разрешено. Четвёртое: средний срок прохождения бумаги.
Я оторвался от папки.
— Это не ревизия и никого не касается лично. Это четыре числа, которые я хочу знать про своё хозяйство. Срок — три недели.
— Будет исполнено.
Он сказал это ровно так же, как говорил всё остальное, и я не понял, обиделся он или нет, и, кажется, он и сам не понял.
У двери он обернулся.
— Ваше величество позволит?
— Позволю.
— Вы спросили о вещах, — сказал он, — о которых меня не спрашивали ни разу за тридцать один год службы. Я не уверен, что мы сумеем ответить точно.
— Отвечайте неточно, но честно. Я предпочту цифру с оговоркой круглому слову без цифры.
Он поклонился и вышел.
Секретарь дописал последнюю строку и посмотрел на меня.
— Записал?
— Так точно.
— Хорошо.
Он записал, и это было именно то, чего я хотел. К вечеру четыре вопроса разойдутся по министерствам. Дежурный флигель-адъютант расскажет в дежурной комнате, секретарь — своим, а через них Петербург узнает быстрее любого телеграфа.
Пусть узнает. Пусть каждый министр в империи проведёт нынешний вечер, соображая, сколько у него чинов и сколько бумаг, — потому что через три недели я спрошу и его тоже.
Я думал, что выиграл этот день.
Наутро, в четверть десятого, мне подали конверт из Министерства внутренних дел.
Внутри лежала таблица.
Одна страница, разграфлённая от руки, четыре столбца, аккуратный писарский почерк. Число чинов по министерству: 96 741 с губернскими установлениями, 3 128 без них. Поступило дел за девяносто третий: 1 143 000 с округлением до тысячи. Разрешено: 1 139 200. Средний срок прохождения: одиннадцать дней.
Я смотрел на этот лист довольно долго.
Три недели я дал. Прошло семнадцать часов.
Числа были круглые в правильных местах и некруглые в правильных местах, разрешено выходило девяносто девять и семь десятых процента от поступившего, а средний срок в одиннадцать дней означал, что вся империя работает как хорошая почта.
Я взял карандаш и проверил единственное, что можно было проверить не выходя из кабинета: разделил число дел на число чинов и на число рабочих дней в году.
Выходило, что каждый чин центральных установлений разрешает по девять дел в сутки, и разрешает их все, каждый день, без выходных и без единого залежавшегося. При одиннадцати днях среднего прохождения это означало, что бумага, пришедшая в министерство, лежит без движения ровно столько, сколько ей нужно, чтобы обойти положенные столы, и ни часом больше — то есть что вся империя от Варшавы до Владивостока работает без единой задержки, без единой потерянной бумаги и без единого нерадивого столоначальника.