Присяга (СИ), стр. 20

Первый урок власти она получила в день свадьбы и немедленно применила его ко мне.

Уже уходя, она сказала мне вполголоса, по-английски:

— Они стали ближе на два шага. Ровно на два.

— Заметила?

— Я весь вечер только на это и смотрела. — Она смотрела прямо перед собой, на дверь. — Ники, сегодня они отступили, потому что ты приказал. Но это ещё не значит, что они меня приняли. До этого мне придётся дойти самой — и, боюсь, не скоро.

Мать пришла ко мне в первом часу ночи, когда я уже отпустил всех.

Она была в чёрном — свой день рождения она не отмечала, — и села не в кресло для посетителей, а сбоку от стола, как садятся дома.

— Хорошо сделано, — сказала она. — Я не ждала.

— Спасибо.

— Не благодари меня, Ники. — Она сложила руки на коленях. — Завтра в каждой гостиной скажут, что сделано ловко, и я говорю тебе это первой, чтобы ты услышал раньше от меня. А я хочу, чтобы ты нынче же подумал, чего это тебе стоило. Мне кажется, сегодня ты об этом не подумал.

Я молчал.

— Три недели назад мы с тобой уговорились, — сказала она. — Ты сказал, что тебе нужна моя рука в делах двора, а я сказала, чего мне нужно. Ты помнишь, чего мне было нужно?

— Помню.

— Скажи вслух.

— Ведомство учреждений императрицы Марии, — сказал я. — Попечительства. Красный Крест. Это было твоё и остаётся твоим.

— Это было моё четырнадцать лет, — сказала она без всякого выражения. — Я знаю там каждого попечителя по имени и каждую сироту по счёту. И сегодня, в моей комнате, при моих людях, ты объявил, что подпись под этими бумагами будет её. Ты не спросил меня. Ты даже не предупредил меня за полчаса, а тебе было довольно кивнуть мне через залу, и я бы поняла.

— Мне надо было сделать это немедленно, — сказал я. — Через сутки было бы поздно.

— Я не спорю, что немедленно. — Она подняла глаза. — Я спрашиваю, отчего немедленно и без меня. Ты мог сказать: «с её величеством и с матушкой». Одно лишнее слово, Ники. От этого твоя жена не получила бы меньше, а я не сидела бы сейчас здесь.

Я открыл было рот и закрыл.

Она была права.

— Ты сегодня научился очень нехорошей вещи, — сказала она, вставая. — Ты понял, что можешь одним словом переменить положение человека при дворе. Это правда, ты можешь. Твой отец за тринадцать лет сделал так дважды и оба раза жалел.

— Я не жалею.

— Пока не о чем. — Она пошла к двери и у двери остановилась. — Я тебе не мешаю и мешать не стану, я слишком хорошо помню, каково это, когда мешают. Но раз мы теперь считаем, посчитаем и мне. Я хочу знать одно, и ответь мне не сейчас, а когда подумаешь.

Она обернулась.

— Ты отдал ей моё место потому, что тебе нужна была сегодня победа в зале, — или потому, что моё место тебе с самого начала было нужнее, чем я?

Дверь закрылась.

На столе осталась карточка рассадки сегодняшнего приёма. Имя Александры было вписано рядом с моим красными чернилами; имя матери стояло в старой колонке, среди вдовствующих особ, куда его перенесли по церемониалу после смерти отца. Я сам не видел этой карточки до приёма и не спросил, кто что потеряет от одного моего слова.

Я перевернул карточку и написал: «Её величество вдовствующая императрица. Завтра, десять часов. Без доклада и без бумаг».

Потом вызвал дежурного.

— Передайте лично. Ответа не ждать.

Карточку унесли той же дверью. Впервые с двадцатого октября мой следующий ход предназначался не противнику и не ведомству, а человеку, которого я не заметил рядом с собой.

Через двадцать минут дежурный вернулся. На обороте под моей строкой стояло два слова материнским почерком: «В половине десятого».

Она не согласилась на назначенный мной час и не отказалась прийти. Отняла у меня полчаса — ровно столько, чтобы напомнить: условия между нами всё ещё существуют и время встречи мы определяем не только моей волей.

Первым делом на завтра стоял доклад министра двора. Я перечеркнул время и перенёс его на одиннадцать. Потом написал Оболенскому: ни одной бумаги к разговору с матерью не готовить; карточку рассадки положить на стол как есть.

Утром между нами будет лежать не спор о ведомстве и не чужое назначение, а лист, на котором я одной красной строкой передвинул её место, не посмотрев в старую колонку. Исправить колонку было легко. Труднее предстояло объяснить, почему я заметил мать только после того, как она закрыла дверь.

Глава 10

Цифры, а не доклад

На вопрос матери я не ответил ни назавтра, ни через неделю, и не потому, что забыл.

Я не мог его закрыть. Всякий раз, как я подступался к нему на трезвую голову, выходило одно и то же: обе половины верны. Мне действительно нужна была победа в зале, и мне действительно с самого начала было нужнее её место, чем она сама. Признать это вслух я не мог, соврать не хотел, а третьего ответа не находилось, и я откладывал его со дня на день, как откладывают письмо, которое всё равно придётся написать.

Тем временем начались доклады.

Первый настоящий, по новому распорядку, пришёлся на восемнадцатое ноября, и пришёл с ним Иван Николаевич Дурново, министр внутренних дел, шестой год в должности.

Он вошёл ровно в десять.

Ему было под шестьдесят, он был высок, сед, чисто выбрит и держался с той спокойной внимательностью, какая бывает у людей, докладывавших покойному государю тринадцать лет и ни разу за эти тринадцать лет не получивших замечания. Под мышкой у него была папка в четыре пальца толщиной.

— Здравия желаю, ваше императорское величество.

— Садитесь, Иван Николаевич.

Он сел, положил папку на край стола и не открыл её.

Это я отметил сразу: бумаги при нём были, но он в них не смотрел. Он знал наизусть.

— Ваше величество изволили назначить получас.

— Изволил.

— Тогда я начну с земского отдела.

И он начал, и первые три минуты я честно старался следить за смыслом. К пятой минуте я понял, что смысла в том виде, в каком я его ищу, здесь нет вообще.

Он говорил так. По отзыву Земского отдела, последовавшему на отношение Хозяйственного департамента, каковое отношение вызвано представлением губернского по земским и городским делам присутствия, испрашивается разрешение на приведение в действие правил, изданных в развитие Высочайше утверждённого мнения Государственного совета, с тем, чтобы предположения, изъяснённые в заключении, были распространены на губернии, поименованные в приложении, а по остальным было бы поставлено на вид, что действующий порядок сохраняет свою силу впредь до особых указаний.

Одна фраза. Я не преувеличиваю: это была одна фраза, и она длилась минуту с четвертью.

Дальше пошёл Медицинский департамент, потом Главное управление по делам печати, потом опять Хозяйственный, где с нынешнего года завёлся особый страховой отдел, и при нём страховой комитет, и по этому поводу тоже что-то испрашивалось.

К пятнадцатой минуте я поймал себя на том, что слушаю не слова, а голос.

Голос был хороший. Ровный, негромкий, без всякого нажима, с правильными паузами в правильных местах, и человек, говоривший этим голосом, был безусловно честен и знал своё дело до последней запятой. Я сидел, смотрел на него и понимал очень простую и очень неприятную вещь.

Этот язык не для того, чтобы сообщить.

Он для того, чтобы укрыть. Не спрятать — укрыть: всё названо, ничего не утаено, каждое слово можно проверить, и при этом из десяти минут речи невозможно извлечь ни одного факта, за который можно ухватиться и спросить. Кто предложил — неизвестно: «последовало отношение». Кто отвечает — неизвестно: «признано соответствующим». Что будет, если не сделать, — не сказано вовсе, потому что вопрос так не ставится.

Я попробовал зацепиться хоть за что-нибудь.

В том куске, который шёл про Медицинский департамент, речь, насколько я разобрал, была об эпидемических мерах в трёх губерниях, и я стал ждать, когда прозвучит хоть одно число: сколько заболело, сколько умерло, сколько врачей, сколько денег. Чисел не прозвучало ни одного. Прозвучало, что мера признана соответствующей и что о последующем будет доложено особо.