Император Пограничья 30 (СИ), стр. 46

Вся мощность сети ушла на пробойник, приводы просели, барьеры сели вполсилы, стрелковые системы на предплечьях замерли в походном положении, плечевые пушки встали стволами вперёд, и круговая картинка на забрале погасла. От остального защищало только то, что они держали в руках.

По кофру прицельно не работал никто, поскольку не мог. Для наблюдателей там не было ни устройства, ни расчёта при нём: полукругом стояли двадцать магов, раскачивавшихся в такт под собственный вой, проводя какой-то хитроумный ритуал. Опасность шла не от меткости, а от плотности: сверху накрывало всех сразу, и под очередную мину мог попасть любой. Ближним разрывом Никифора сбило с ленты и протащило по камню. Пробойник пропустил удар, а он поднялся и снова встал на ленту раньше, чем Журавлёв успел обернуться.

Гаврила прошёл по своей ленте до самого короба и прикрыл его щитом с той стороны, где сыпалось гуще. Приказа не было. Журавлёв оглянулся, но ничего не сказал и не удивился, потому что видел это не в первый раз: так же Гаврила когда-то закрыл собой шестилетнего Мирона Голицына, когда в подвал полетели светошумовые гранаты.

Неподвижно стоя под чужим огнём и слушая невидимую работу магов над головой, он понимал, что больше ничего сделать не может, и поймал себя на том, что ждёт знакомого холода тревоги под ложечкой, как было когда-то в Алтынкале. Холод не пришёл. Тревога ощущалась ровной, не лишающей ясности мысли, и потому не мешала действовать.

Пробойник бил в размеченную точку раз за разом, коротко и глухо, и после каждого удара Журавлёв вслух говорил, сколько осталось.

— Четыре сожгли. В кофре осталось шестнадцать.

Считать он начал ровно, а на восьмом ударе сбился с ритма, потому что расчётное число кончилось. По выкладкам Сазанова должно было хватить восьми, но узел выдержал их все и не поддался.

Ерёмин повёл плечом.

— Обвязки греются. Сильнее, чем на стенде. Я свою чувствую.

Никифор уже однажды обнаружил дефект машины и теперь заметил второй.

— Двенадцать сожгли. В кофре восемь.

Кристаллы горели впустую, счёт шёл вниз, и Гаврила под щитом успел прикинуть, что даже при удаче оставшихся восьми не хватит.

Журавлёв, не отрываясь от рамы, вызвал государя по амулету связи.

— Расчёт не сходится. Сазанов давал восемь, ушло двенадцать, узел барьера всё ещё стоит. Указания?..

Ответ пришёл через несколько секунд, ровный и без единого лишнего слова.

— Над узлом висит лишний слой. Молодой, и кладка под ним новее прочей. Похоже, ворота чинили уже после того, как Сазанов отсюда уехал, и этого он не видел. Бейте выше на ладонь и левее, в стык между новым и старым. Там шов.

Гаврила слушал и понимал, что первая строчка вечернего отчёта уже написана.

Журавлёв тронул винты и повёл ствол.

— Наводка принята. Пятнадцатый.

Спасением это не выглядело и им не являлось. Государь не ударил по стене и не сдвинулся с места; он стал их глазами, потому что больше ничего дать не мог, не погубив всей затеи. Узел они добили сами, на последних кристаллах, оставшихся в кофре.

Экзоскелеты при этом остались целы. Сгорали только кристаллы из резерва, а сами машины служили трансформаторами, поэтому в проём отряду предстояло войти на полной мощности.

На шестнадцатом ударе воздух перед воротами лопнул бледно-голубым кругом, и круг сошёл раньше, чем Гаврила успел его разглядеть: чары приняли удар и разогнали его по себе, как круги по воде. Следующий сходил уже вдвое медленнее, а потом они гаснуть перестали вовсе, потому что защита не поспевала растаскивать, и каждый новый удар ложился поверх непогасшего. Голубые пятна наползали одно на другое, тесня и вминая соседей, и там, где сходились по три, воздух шёл рябью.

Гул стоял уже не от пробойника. Титан отзывался им от пяток до затылка, забрало изнутри холодило лоб, а по гребню стены прошло движение: стреляли реже, кричали больше и с явной паникой.

А потом над воротами проступило то, чего в этом городе не видел ни один человек без дара.

Плетение стояло от земли до верха башни и уходило в стороны по стене, насколько хватал глаз. Оно было бледно-голубым, слоистым, с прожилками разных оттенков — следами чар, положенных век за веком. Корни его спускались вниз, в камень холма, на котором стоял город, и держались там так, будто выросли вместе с ним. Веками оно висело над головами тех, кто ходил в эти ворота за хлебом и за солью, и веками никто из них его не видел наяву.

Распадалось оно тоже слоями, только в обратном порядке.

Первыми сорвались молодые слои — быстро, один за другим, с сухим щелчком, как лопается натянутая нить. Следом начали рваться те, что лежали ниже, и каждый следующий держался дольше предыдущего. Потом остался один, самый нижний, положенный древними мастерами при основании города, и он держался, когда всё остальное над ним уже осыпалось. Гаврила отсчитал ещё одну секунду. На стене кто-то закричал не то от страха, не то от надежды.

Потом распался и он.

Миномёты замолчали.

Теперь каждая следующая мина била бы по незащищённым створкам и стене самого города.

— Навесным прекратить! — скомандовал наверху ровный немолодой голос. — Прекратить!

Команду эту неизвестный офицер отдал не зря, хоть и понимал, что тем самым лишает гарнизон самого опасного оружия против наступающих. Сломав защиту, двадцать бойцов заодно заставили замолчать миномёты.

С этой минуты створки не прикрывало ничего, кроме собственной стали, а такую преграду вскрывают по правилам, известным любому сапёру. Для того и пошёл на дело Севастьян Журавлёв, имеющий в этом деле неоценимый опыт.

Он работал в два приёма. Сначала поставил кумулятивный заряд, который пробил в толще створки узкий канал на нужную глубину, избавив сапёра от сверления. Затем в готовый шпур лёг направленный заряд разрушения, рассчитанный под толщину и материал створки именно в этой точке, а не на глазок.

Высота стены и прочность полотна метода не ограничивали. Массу заряда рассчитывали по толщине и материалу, поэтому результат всегда был предсказуем. Требовались только доступ и время, и Таран только что обеспечил и то и другое.

Пока командир работал у створки, двое сматывали ленты в бухты, а отрядом распоряжался Ерёмин. На установку обоих зарядов ушли секунды, так что объяснять, чем занят человек у ворот, никому не пришлось.

Журавлёв отошёл шагов на десять и присел за баллистический щит. На площадке впервые за утро сделалось тихо.

Сталь вспухла изнутри пузырём и лопнула. Из шва выхлестнуло белым, удар пришёл снизу, через подошвы, и прошёл по титану так, что у Гаврилы клацнули зубы под забралом. Верхнюю петлю вырвало вместе с куском кладки, нижнюю провернуло и сложило, и створка в несколько тонн тронулась с места разом, тяжело и почти неспешно.

Дальше она пошла внутрь, снесла вторую и утащила её за собой. Оба листа кувыркались по мостовой, вспарывая камень углами; передний встал торчком у стены дома, постоял и рухнул плашмя. Потом из ворот пошёл дым, ровный и белый, и в этом дыму не было ни одной живой души.

Со стены капитан Радько видел иное.

Было ему под пятьдесят, и на этих воротах он служил тридцать лет. За все эти годы он ни разу не наблюдал городских чар своими глазами. Он знал о них то же, что знали все: они есть, они защищают, без них Бздыхи давно бы сожрали город. Сегодня он их увидел — в ту самую минуту, когда они умирали.

А до того он засёк, как из серой мглы к воротам без всякого страха несутся на невероятной скорости неизвестные маги и как огонь двух десятков стволов их не задерживает, разлетаясь по рябящим защитным барьерам. Как они встают полукругом вокруг пустого места и начинают обряд — бормотание, вой, мерное раскачивание, от которых у солдат на гребне стыла кровь; как воздух перед ними вспыхивает голубыми кругами, один за другим, и круги эти перестают гаснуть. Потом над воротами проступила древняя защита города и умерла на глазах у всех, кто стоял на стене.