Император Пограничья 30 (СИ), стр. 45
Балаклавы к иллюзии отношения не имели и надевались больше для перестраховки, на случай, если магия сойдёт раньше времени. Человека с закрытым лицом не опознать, а нанимателем по бумагам числился симбирский князь, поэтому любого безликого бойца у этих ворот приняли бы за человека Киндякова.
Журавлёв защёлкнул горловой замок на шлеме.
— Ну что, братцы, Сазанов передавал поклон и просил не мазать, потому что второго такого агрегата в Содружестве пока нет.
Товарищи ответили нестройным хором голосов и сомнительных шуток, перебивая друг друга:
— Мазать? Ты о чём? Масло на хлеб?
— Да я в пятак со ста шагов попадаю!
— Ты меня со своей бабкой не путай!
И всё в таком духе.
Куда бить, знали заранее и без всякой разведки. Будучи коренным казанцем, Сазанов ходил мимо этих ворот по нескольку раз на дню и годами разглядывал городские чары внутренним зрением с обеих сторон стены — снаружи, идя на лекции, и изнутри, возвращаясь домой. Стену со времени постройки почти не трогали, а ворота переделывали при каждом князе: кто победнее ограничивался подпорками, кто побогаче строил их заново. В воротном узле сошлись слои нескольких эпох, так и не сросшиеся между собой. Одного объяснения Сазанова хватило, чтобы Арсеньев настроил по нему контур устройства.
Цену работы Севастьян Журавлёв проговорил вслух ещё раз, для самых недалёких, хотя все её знали наизусть.
— Пока он бьёт, вся энергия уходит в него. Полторы минуты стоим и бережём его как зеницу ока.
Полторы минуты… Двадцать самых опасных машин Содружества будут стоять у чужой стены неподвижно, и уйти не смогут точно так же, как не смогут ударить.
Однако та же легенда влекла за собой ещё одно последствие — куда более неприятное. Гвардейцев Великого князя под Казанью нет, есть наёмники симбирского князя, а наёмников из-под обстрела не вытаскивают ни свои, ни чужие. Выручать их было некому и нечем.
Государь с Ароновым остались в низине, при штабе Киндякова, за спиной у залёгших батальонов. Оттуда фантазмант и держал иллюзию, вид и звук разом: пожилому Магистру без брони и особого боевого опыта, если не считать когда-то проводившуюся тренировку для артиллерии Угрюма, под стеной делать было нечего. Высоко над воротной башней кругами ходил ворон, и через птицу государь видел всё.
Помочь знанием он мог в любую секунду. Помочь силой — только ценой всей затеи, потому что снести эту стену он был способен и один, а снеся, объявил бы всему Содружеству, чьи люди берут Казань.
Гаврила оглянулся себе за спину и со вздохом опустил забрало.
Вышли, когда серый рассвет только обозначил край земли.
На голом поле прятаться было негде, и со стены их увидели не сразу, но всё же увидели. Ожидая наступления противника, местные защитники дежурили на стенах день и ночь. Крепостная артиллерия отработала честно и… впустую.
Ни одного попадания. Прямое попадание артиллерийского снаряда убивает и человека в титане, только орудия эти были пристреляны по плотным колоннам пехоты и судам на реке, а по полю врассыпную неслись двадцать бойцов, что благодаря алхимии Зарецкого вдвое быстрее любого бегущего человека, а сервоприводы выводили их совершенно за грани разумного. Пока наводчик брал упреждение, цель успевала уйти из сектора. Километр отряд взял меньше чем за минуту, а близкие разрывы и осколки приняли на себя щитки и встроенные барьеры экзоскелетов.
Скорость здесь и была бронёй.
Под самой стеной настильные орудия замолчали разом: стволы не опускались под таким углом и не доставали до подножия. Гаврила успел подумать, что это похоже на удачу, и тут же на площадку перед воротами упали первые мины.
Класть мины под собственные ворота — верный способ разбить створки и осыпать осколками свою же стену, и потому это делать противопоказано, только если у тебя нет древнего защитного барьера. Здесь створки прикрывал именно такой барьер, державший всё, что в него прилетало, поэтому по площадке перед воротами можно было работать сколько угодно и без всякой оглядки. Защита, которую они пришли ломать, и позволяла гарнизону безнаказанно засыпать отряд минами.
Сверху к минам добавилось всё прочее: пулемёты и гранаты с гребня, стрелки в бойницах, несколько дежурящих боевых магов, работавших коротко и экономно.
Огнём распоряжался человек, чьи команды Гаврила различал в грохоте лучше остальных. Голос был немолодой, ровный и нисколько не злой.
— Второй, недолёт, ребятушки. Третий, по площадке, не по створкам. Не суетись, они никуда не денутся.
Имени его Гаврила не знал и запомнил только эту манеру.
На сборку отводилось сорок секунд, и это оказались самые дорогие сорок секунд в жизни гвардейца.
Массивный кофр поставили первым. Являлся он не ящиком, а низким коробом на коротких ножках, обшитым холодным железом, с двадцатью бронзовыми клеммами по бортам и стальной рамой поверх крышки; внутри, в войлочных гнёздах, лежали кристаллы, которые Анна Соболева вручную перегружала и стабилизировала один за другим. Лафета у Тарана не было вовсе, и станиной ему служил сам этот короб.
Части ложились в раму одна за другой, и пробойник на глазах собирался в короткую толстую трубу, похожую не то на пушку без колёс, не то на непомерный магический жезл. Четверо запирали его замками и расклинивали ударами ладони, чтобы отдача не сбивала наводку между выстрелами. Сама рама ходила на двух винтах, по вертикали и горизонтали, на ладонь в каждую сторону, а большего пробойнику не требовалось.
Сгрудившиеся вокруг артефакта гвардейцы защищали его со всех сторон встроенными барьерами и физическими щитами, как закреплёнными на предплечье, так и ростовыми баллистическими, для того и принесёнными.
Остальные бойцы шустро раскатывали ленты. К клеммам крепились двадцать свёрнутых в бухты медных полос шириной в две ладони; их разбросали лучами, вдавили каблуками в грунт, и каждый боец встал на конец своей. Дальше шагнуть можно было только вдоль ленты, в сторону — уже нет. Кофр с пробойником остался в середине полукруга, ствол направлен прямо на ворота.
Сам он ничего не жёг. Сгорал кристалл в коробе, только сила из него шла в ствол не напрямую: сперва она разбегалась по лентам в машины и уже оттуда возвращалась назад, другой — изменённой. Смысл этой мудрёной петли Гавриле объясняли дважды, оба раза на пальцах.
Кристаллы Эссенции нельзя было замкнуть на артефакт напрямую без потери КПД. Сырая энергия выходила из каждого рывками и в собственном ритме, поэтому двадцать разрядов не складывались в один. Получалось как с мужиками, вразнобой раскачивающими увязшую телегу: силы вдоволь, а общего толчка нет. Для того поток и прогоняли через обвязку всех двадцати экзоскелетов. Сначала машины сводили разрозненные выбросы в общий такт, затем каждая на своём участке уплотняла совмещённый импульс, сбрасывая избыток в тепло, как проволоку понемногу тянут через два десятка всё более узких волок. В ствол приходил уже не широкий рыхлый разлив, а узкая плотная игла, в два с половиной раза превосходившая по мощности простую сумму кристаллов. Платили за это нагревом: пока работало оружие, все двадцать машин раскалялись всё сильнее.
Бойцам пришлось стоять на месте, без возможности маневрировать, уклоняться и увеличивать дистанцию, работая руками несмотря на всё, что сыпалось сверху. Скорость, благодаря которой они только что пересекли открытое поле живыми, здесь не значила ничего: сама задача лишала машины их главного преимущества.
Мины ложились с недолётом и перелётом, площадку перепахивало, осколки частой дробью щёлкали по титану. Никто не пригнулся. Ерёмин, стоя на колене, притопнул последнюю ленту и хлопнул Журавлёва по щиколотке.
Севастьян повернул переключатель на казённике, и по всем двадцати лентам разом прошла дрожь, будто их дёрнули за дальний конец. Ствол сел на полпальца глубже в раму, коротко и глухо ударил, и с этим выстрелом сбылось то, о чём предупреждали перед выходом.