Император Пограничья 30 (СИ), стр. 47

После этого один из чужаков опустил руку, и створки вылетели внутрь.

Двумя километрами дальше, за голым полем, лежали в траве трое киндяковских ветеранов. Двое брали когда-то Симбирск, принадлежащий прежде Меншиковым, третий помнил ещё одну войнушку, и все трое знали, каких усилий стоит захват такой стены.

Старший не отрывал бинокля от глаз.

— Месяц осады. Либо Архимагистра сюда, и ему хватит часа.

Второй молча показал ему часы, на которых засекал время.

С появления первого голубого круга до того, как вылетели створки, прошло меньше пяти минут.

Теперь задач оставалось две, и Журавлёв назвал обе, прежде чем осела пыль.

— Пятнадцать минут до подхода. Первая пятёрка, наверх, снять батареи. Остальные держат проём.

Столько требовалось передовым батальонам, чтобы подняться из низины и добраться до города. Отряду орудия под стеной были уже не страшны, а по армии они доставали свободно. Двадцать экзоскелетов проскочили этот километр за минуту, и наводчики не успели вынести упреждение. Пехота пройдёт его за те же пятнадцать, залегая и поднимаясь, и за это время с гребня по ней отработают все стволы, какие есть. Оставь их целыми — и союзные батальоны выкосят на подходе.

Пятеро взлетели по внутренней лестнице надвратной башни в три прыжка: на сервоприводах ступени считать незачем. Дальше их стало слышно, а не видно: наверху стрелковые системы заработали коротко и часто, кто-то закричал, потом через внутренний парапет перелетела и зазвенела о камни площади здоровая снарядная гильза, а вслед за ней рухнул окровавленный солдат. Гаврила отсчитал три очереди и перестал следить, потому что снизу подошёл противник.

Гарнизон в городе насчитывал четыре тысячи человек, но был разбросан по всему периметру. В первые минуты к воротам успевали лишь несколько сотен солдат, и встречать надо было именно их.

Ворота стояли запертыми уже который день, узнав о подходе чужой армии, и в проезде под ними не было ни души: к запертым воротам никто не ходит. Зато площадь за ними была обжита. Сюда стеклись окрестные жители, не желавшие встречать войну в чистом поле, и устроились прямо на камнях. К этому моменту от них остались одни следы: брошенные узлы, погасшие кострища, распряжённые телеги у стены и опрокинутый чан, из которого ещё текла каша. Разбежались они, надо думать, с первой миной, и война для них на том кончилась.

Когда створки влетели внутрь, в проёме открылся не строй защитников, а пустая площадь с чужим скарбом.

Гаврила смотрел на это без жалости и без интереса. Из всех стоявших в проёме он один знал, что бывает с поселением, чья защита не выдержала: мальчишкой ушёл в лес за дровами, а вернувшись, нашёл на месте деревни чёрное поле с печными трубами. Поэтому он раньше прочих заметил то, чего сегодня не произошло.

Чтобы взять такой город, нужен месяц осады. За это время случаются масштабные артобстрелы, горят предместья, отравляют колодцы, к третьей неделе начинается голод, а после штурма на узкие улицы выплёскивается разъярённая пехота, мечтающая отомстить защитникам и горожанам за смерти товарищей. Здесь на всё про всё ушло пять минут.

Оглядев площадь по-хозяйски, гвардеец подвёл итог коротко: город цел, амбары не горят, никто не голодает, новые временные ворота поставят до конца недели.

Тревоги за жителей у Гаврилы не было, и повода для неё он не видел. Воевали не с самим городом, а с генералом, который подчинил себе этот город силой. Оставалось лишь добраться до него.

Гарнизон между тем принял единственно верное решение. Ждать, пока подойдёт чужая армия, означало проиграть наверняка. Значит, бить надо было сейчас, пока часть безликих ушла на стену, а половина батарей уже молчит.

Голос со стены смолк, а через минуту его хозяин объявился внизу, у самого проёма. Он взял всех, кого успел стянуть к воротам, выставил вперёд тех, у кого были ручные пулемёты, и пошёл сам.

Против машины у человека не нашлось ничего. Пули щёлкали по нагрудным пластинам и уходили в стороны, щиток на левом предплечье держал всё, включая осколки гранат, а карабин на правом предплечье бил туда же, куда шёл кулак, и не требовал ни секунды на изготовку. Плечевые пушки работать рукам не мешали: тех, кто заходил сбоку, Гаврила держал в круговом виде и снимал стволами наверху, не переставая бить перед собой.

У соседа справа пушка сделала два выстрела и заглохла: заряд в ней больше не набирался, сколько её ни доворачивали. У соседа слева своя замолчала ещё раньше, раскалившись докрасна, и разворачивалась потом вхолостую. Отряд гвардейцев в Вендиго шёл сквозь вражеский строй не останавливаясь: людей сносило вместе с оружием, а второй ряд ломался раньше, чем до него доходили. Тут же пошли в дело пулемёты и гранатомёты, притащенные от самого ольшаника: пятнадцать человек держали проём так, что прорваться к нему было невозможно.

Вылазку выкосили и отбросили за первые же дома. В двух шагах от створки остался лежать тот самый немолодой офицер с пистолетом в руке. За это утро он дважды принял верное решение — остановил миномёты, когда исчез барьер, и ударил в проём, пока не подошла армия. Оба раза это ничего не изменило.

Батальоны Киндякова поднялись в ту самую минуту, когда рухнули врата, а лежали в мокрой траве с ночи. Пятёрка гвардейцев на гребне стены добила уцелевшие батареи, прежде чем колонны вышли на чистое пространство, и ни одно орудие по ним так и не выстрелило. Через четверть часа первые сотни симбирцев дошли до стены и втянулись в проём, и ворота держать стало незачем.

Задача поменялась. Спустившаяся с гребня пятёрка встала в строй, и все двадцать двинулись к кремлю, просто игнорируя очаги сопротивления по дороге и нигде не задерживаясь. Теперь каждая минута работала против них. Иллюзия Аронова была не вечна, и знали об этом все.

В кремль они влетели с ходу, а через пару секунд снова оказались на площади.

Свет пришёл раньше звука. Под сводом проезда вспыхнуло белым, забрало на миг погасило картинку, а следом воздух в тесноте нагрелся весь и разом и рванул наружу. Этим громом их и вынесло, всех двадцать, вместе с воротной решёткой и куском кладки, как заряд из ствола.

Гаврила проехал спиной по камню метров десять. Поднимаясь, он первым делом понял две вещи: за всё утро с ними такого ещё не случалось; сделал это один человек.

Дальше весь бой шёл на площади перед кремлём.

Сравнить Гавриле было не с чем, кроме недавнего дела. Тогда двенадцать гвардейцев вышли на семерых магов Вадбольского, из которых пятеро были Мастерами, а двое — Магистрами. Бой вышел тяжёлым, и мальчиков для битья там не было ни с одной стороны.

Здесь их было двадцать на одного, и все двадцать в экзоскелетах, повышающих возможности бойцов многократно.

И генерал Свияжин их давил.

Окружить его не получалось. Двое заходили с боков, и генерал исчезал: тело на миг вытягивалось в белую нить, нить проскакивала через треть площади, и он собирался заново уже у них за спиной. Гром от такого перехода приходил с опозданием, а на камне оставался выжженный круг, оплавленный до стекла.

Отвечал он сразу по всем. Кулаку и стволу нужна цель, а разряду хватало направления: с раскрытой ладони по мостовой шла широкая плеть и валила с ног каждого, кто попал в сектор, даже тех, до кого не дотянулась вплотную. Дважды он сводил ладони и бил вниз, и тогда площадь встряхивало так, что машины теряли шаг, а с кремлёвской крыши сыпалась черепица.

При этом он ни разу не ударил вслепую. Он заводил их на мокрый камень у водостока, где вода уводила разряд дальше положенного, прикрывался угловым контрфорсом, когда заходили с двух сторон, и отрывался через открытое место, потому что на разгоне машины шли предсказуемо.

Годы службы были видны в каждом движении, только одной выучкой такого не сделаешь: для Мастера третьей ступени он был чудовищно силён, а с таким даром надо родиться.