Император Пограничья 30 (СИ), стр. 44

— Ты за себя скажи, — отвечал Обносов, у которого на прошлой неделе забрали знакомого и с тех пор ничего о нём не сообщали. — Я, друг мой милый, при трёх государях жил. Все трое обещали порядок, и все трое начинали с обысков. Присягнёшь, а он через полгода слетит, и что тогда? Тогда придут другие и спросят с тебя за поспешность.

— С меня спросят за это, — не сдавался Ларионов, — а с вас за молчание.

— Со мной проще, — старик отставил чашку. — Молчание к делу не подошьёшь.

Пётр Захарович помешивал чай и слушал. Ларионов боялся возвращения Мамлеевых, Обносов боялся, что они не вернутся, сам он ждал доноса от собственного приказчика, которому задолжал жалованье, и общего у них троих не было ничего, кроме страха. То же, если верить слухам, творилось и в домах побогаче. Там все эти недели сочиняли генералу общее письмо о поддержке и никак не могли договориться о порядке подписей, потому что первому подписавшему доставалась и лучшая должность. Слушая их, Чемесов всё чаще думал, что казанское дворянство погубят собственные распри, а не узурпатор.

В пятницу с реки пришёл слух, которого ждали и боялись: ниже города встало войско. Идея, что соседи захотят воспользоваться их слабостью, витала в воздухе. Правда, никто не ожидал, что это будет Симбирск. Войско, как выяснилось, немалое, с орудиями и баржами. К вечеру его подтвердили лодочники, а к ночи солдаты принялись таскать на мост мешки с песком.

Город переменился за одну ночь. Переправу закрыли для частных лодок, у въездов на мост поставили пулемёты, а по улицам пошли не парные патрули, а полные отделения, шагавшие уже без прежней ленцы. С колоколен сняли звонарей и посадили наблюдателей со снайперами. Ночью на Проломной жгли бумаги во дворе управы, и пепел носило по мостовой до самого базара. Перед осадой бумаги прячут, перед обыском — сжигают. Пётр заключил, что в управе готовятся уже не к штурму, а к обыску после падения города.

Чемесов сидел у окна, глядя на тёмную улицу, и честно пытался понять, чего ему желать. Желать было нечего: кто бы ни победил, его разорят, пусть и разными способами. Если генерал Свияжин отобьётся, город останется под властью тирана, а обыски и описи продолжатся; Мамлеевых казнят. Если победят симбирцы, город возьмут штурмом, с артиллерией, и гореть будет посад, где стояли дома и мыловарня Петра, а после пожара придут чужие забирать то, что уцелело.

Перед сном ему вспомнились закрытые ворота артефакторского двора, мимо которых патрули ходили без вопросов. Уцелеет не тот, кто угадает победителя, а тот, без кого победителю не обойтись, и до утра Чемесов прикидывал, чем в этом городе может стать незаменим мыловар.

Глава 15

Со стоянки у реки снялись затемно и к трём часам ночи вышли к ольшанику под восточной стеной Казани. Ближе укрытий не было: поле перед стеной вычистили ещё при прежних князьях и с тех пор не давали ему зарасти, так что от последних кустов до ворот лежал ровный голый километр. Дальше оставалось ждать рассвета.

За час до него в ольшанике не разговаривали и почти не двигались. Два десятка людей стояли широко, удерживая дистанцию: титановое плечо задевает соседа раньше, чем человеческое, а лязгает гораздо громче. В темноте они угадывались не по фигурам, а по слабым отсветам, ходившим по мокрой листве, и по шуму, когда кто-нибудь всё-таки переступал. Лица закрыли ещё затемно, до выхода.

Отрядом командовал Севастьян Журавлёв, невысокий, плотный, с иронической складкой у рта, которую не скрывала никакая маска.

Вторым в связке у Гаврилы стоял Никифор Ерёмин, тяжёлый и спокойный, как чугунная тумба. Он прошёл двойной комплекс улучшений, вторым испытывал Вендиго и оказался единственным, кто нашёл у неё дефект, которого до него не обнаружили ни инженеры, ни приборы.

Экзоскелеты у всех были штатные. На правом предплечье — стрелковая система: автоматический карабин, закреплённый вдоль руки и бьющий туда же, куда она направлена, оставляя при этом свободным кулак. На левом — массивный щиток, рассчитанный выдержать прямой удар когтей Стриги или крупнокалиберную пулю. На спинной пластине — гнёзда с кристаллами Эссенции, мерцающими бледно-голубым сквозь прорези защитного кожуха.

На плечах стояло ещё по короткой толстой пушке, использующей энергию Эссенции для выстрелов. Такая крутится в любую сторону на шарнире, и выстрелить из неё можно хоть себе за спину, не разворачиваясь и не занимая рук. У Детройта их не было, приделали в Бастионе этой зимой по задумке Арсеньева. Целиться, правда, приходится самому. На внутреннюю сторону забрала шлема выводится изображение сразу всего, что творится вокруг машины, и бойцу приходится самостоятельно выбирать цель в этом диапазоне, направляя ствол взглядом.

Учиться такому пришлось дольше, чем ходить и бить в Вендиго. Человек привык смотреть вперёд, а тут перед глазами стоит разом и то, что за спиной, и голова первые недели отказывалась держать оба вида: к концу занятия ломило в висках и мутило, как с качки. Серию сделали ровно по числу отряда и в деле не пробовали ни разу.

Сверх штатного вооружения взяли то, что в армии возят машинами или телегами: ручные пулемёты с запасом патронов, гранатомёты, ящик взрывчатки, ростовые баллистические щиты. Вес никого не беспокоил: Ерёмин на испытаниях выжимал над головой грузовик, да и прочие отставали от него ненамного. Вооружение целой роты разошлось по двадцати спинам за один заход, и несли его не для красоты.

Отдельной поклажей тащили семь частей Тарана и кофр к нему, который тот же Никифор тащил всю дорогу до последнего перелеска и ни разу не помянул.

Штурма ждать оставалось час. Проверив в третий раз затяжку наплечника, Гаврила понял, что думает не о воротах, а о том, что услышал неделю назад от государя.

Разговор вышел коротким. Гвардеец тогда спросил напрямую, зачем их отправляют на дело, если государь способен разобраться с укреплениями сам, как когда-то сделал в Муроме, причём быстрее и надёжнее. Государь ответил по существу.

Придуманный Арсеньевым и Сазановым, собранный зимой, экземпляр нового вооружения до сегодняшнего утра работал только на стенде под Гавриловым Посадом, где собственные маги ставили перед ним защиту, все параметры которой заранее знали. Испытания сходились с расчётом до последнего знака. Чего оно стоит на самом деле, на стенде узнать было нельзя, потому что реальную городскую защиту на полигоне не поставишь. А впереди лежали чужие крепости, и вскрывать их предстояло ещё не раз. Значит, знать надо было не то, что обещает бумага, а то, как артефакт поведёт себя под настоящим огнём, в руках живого расчёта, при штурме реальных стен.

Казань подходила лучше некуда. Чары на неё клали давным-давно, ворота стояли настоящие, гарнизон за стенами сидел настоящий, а руки у отряда были полностью развязаны, потому что угрюмской гвардии под этими стенами на бумаге не существовало.

Отобрали Гаврилу не за храбрость, и государь этого не скрывал. Вендиго он освоил лучше прочих, чувствовал его телом раньше, чем головой, и после боя мог бы сказать, что именно в ней пошло не так. Отчёт, который он напишет вечером, был ценнее двух самых метких стрелков в строю.

Мысль эта грела и одновременно не давала покоя: в бою требовалась смелость, после него — внятный отчёт, а сегодня головой работать предстояло не меньше, чем телом.

Иллюзию Аронов поставил им всем ещё до марша: обошёл строй по кругу с жезлом в руках, и больше отряд его не видел.

Клали эти чары не для боя. Детройтский контракт на поставку вооружения разрешал применять машины и запрещал их копировать, а куплено было всего двенадцать экземпляров. Двадцать Вендиго под чужими стенами сказали бы Детройту ровно одно: где-то в Содружестве их клепают без разрешения, и подозрение сразу бы пало на Великого князя. Поэтому ни один свидетель не должен был описать ни ширину плеч, ни горб наспинной пластины, ни голубое мерцание в гнёздах. Пробойник фантазмант тоже обещал спрятать целиком так, что зрители на его месте увидят пустой клочок земли.