Император Пограничья 30 (СИ), стр. 43

— Я понаблюдать, — сказал он вместо приветствия и махнул рукой.

— Прохор Игнатьевич, — начал князь, когда они остались вдвоём в каюте, — простите моё занудство, я привык считать деньги. Как мы и условились, я собрал армию, со всем, что положено, и не пожалел на неё ни рубля. Обоз рассчитал только на своих, тоже по уговору. Вы обещали достаточно сил…

Невысказанный вопрос повис в воздухе.

Платонов слушал и вежливо ждал продолжения.

— Двадцать человек, — многозначительно сказал симбирский князь и замолчал. — Скажите мне прямо: это всё? Если я чего-то не понимаю, объясните что.

На самом деле князь думал о другом: он собрал армию, какой ему больше никогда не собрать, а взамен получил жалкие двадцать человек. Ради такой сделки не стоило тратить и часа на переговоры. С другой стороны, ведь как-то этот безумный юнец сокрушил стены Мурома в одиночку, пережил Гон, отбил Детройт от Абсолюта…

Ответ был короток.

— Вы просто не знаете, чего стоят эти двадцать, — сказал Платонов, не поднимаясь из кресла. — Завтра на рассвете они откроют вам город. Тогда и начнёте штурм.

Чужое недоверие не задело и не озаботило Великого князя, и объяснять он ничего не стал.

В коридоре князя ждал Мокшанов с раскрытой книжицей и вопросом, который в устах управляющего звучал совершенно невинно.

— С гостями что решим? По нашей норме на них выходит двадцать два пайка в сутки.

— Спроси у них, что им нужно, и дай.

— Спрашивал уже, — сказал Мокшанов, закрывая книжицу. — Котёл у них свой, кашу у обозных брать не стали. Спросил, чего подвезти, — говорят, ничего не надо. Даже про соль не заикнулись. Одиннадцать лет служу и первый раз такое слышу от людей, которые воевать приехали за чужой счёт. Я их, Ваша светлость, начинаю побаиваться.

Киндяков вернулся в каюту и просидел там до полуночи, перебирая всё, что знал об этом человеке, и всё, о чём мог только гадать.

Ночью он спустился к берегу, чтобы самому посмотреть на них.

Стоянку эти два десятка разбили в полукилометре ниже последней баржи, у самой воды, и устроили её так, что подойти незамеченным не удалось: часовой окликнул князя за тридцать шагов, вежливо и без всякого почтения. Разговаривали они мало и вполголоса; ни один за всё время не снял маски с прорезями, хотя ночь стояла тёплая.

Вдоль воды лежал груз: ящики в человеческий рост, наглухо увязанные тюки, длинные чехлы, в которых угадывалось оружие потяжелее винтовки, и всего этого хватило бы на три подводы. Один из бойцов без рывка поднял и понёс ящик, который у Максимилиана Платоновича носили бы вчетвером с матами и охами. Князь поискал глазами пожилого мага, нашёл его в стороне у костра и решил, что тот и подсобляет своим: наделять два десятка человек такой силой магу его лет было бы вполне по плечу. Выходило, что Платонов возит с собой самого дорогого грузчика на Волге. Чужие чудеса, по его опыту, всегда объяснялись чем-нибудь скучным, и ничего, что подтверждало бы обещание Великого князя, он тут пока что не увидел.

Спать Киндяков лёг за полночь и не уснул. В темноте расчёт не изменился: если на рассвете эти люди ничего не сделают, брать город придётся по-настоящему, своими силами: месяц стоять под стенами, вести подкоп и нести потери, на которые он не рассчитывал. Почему отступать уже поздно, он понял ещё до Тетюшей, глядя в книжицу управляющего.

Мешало ему уснуть ещё одно соображение, которое он гнал от себя весь вечер. Весной он уже пытался просчитать этого человека и был уверен, что не ошибся. Чем всё кончилось, напоминать ему не требовалось. Повторять одну и ту же ошибку было бы глупо, а глупцом Максимилиан Платонович себя не считал никогда.

К трём часам он принял решение. Пусть эти двадцать сделают по-своему, а он посмотрит. Веры в чужое обещание у него так и не прибавилось, зато другого способа взять Казань до осени не существовало.

Пётр Чемесов возвращался домой затемно и последние два квартала шёл быстро, стараясь не оглядываться.

Патруль остановил его у Проломной, на углу, где раньше по вечерам торговали пирогами. Солдат посветил в лицо фонарём, прочитал пропуск по слогам и сверил фамилию со списком в потрёпанной тетради, а второй стоял чуть поодаль, готовый схватиться за оружие. Пропуск был выправлен на неделю и стоил Чемесову двух алтынов в комендатуре. Отпустили его одним кивком, и он пошёл дальше, слыша, как за спиной хлопает калитка соседнего двора: соседи вслушивались в шаги патрулей и тоже старались не показываться. С девяти вечера в Казани не полагалось ни ходить по улицам, ни собираться больше чем по трое, и правило это соблюдали свято, потому что за нарушение арестовывали сразу и без разбора. Сговориться в темноте горожанам было куда легче, чем взбунтоваться днём, и наверху это понимали.

Кто распорядился о комендантском часе, город знал точно. Генерал Тарас Свияжин принадлежал захудалому дворянскому роду, о котором в Казани не слыхали лет двести, и всю жизнь тянул службу в гарнизоне: сперва был ротным, потом заведовал складами, а под конец стал начальником гарнизона. Ни родства с покойным князем, ни земли, ни денег за ним не стояло. Зато за ним стояли четыре тысячи гарнизонных штыков, знавших его в лицо. Вместо имения ему достался от предков сильный дар: был он боевым магом ранга Мастера третьей ступени, каких в княжестве наперечёт. Пока в городе две недели делили старшинство, генерал занял арсенал, мост и казначейство. На том спор и кончился. Часть дворянства, разглядев, куда дует ветер, объявила его защитником порядка и получила обещания должностей.

По домам ходили с обысками, забирая оружие и магофоны, а заодно всё, что приглянулось тем, кто составлял опись. За неделю в городе исчезли двое соседей Чемесова: один по доносу приказчика, другой без всякого доноса. Знакомый купец, у которого Пётр Захарович третий год брал сырьё для своей мыловарни, сидел в подвале комендатуры и, по слухам, уже подписал бумагу о добровольном пожертвовании на нужды войска. Свою скобяную лавку Пётр закрыл сам, не дожидаясь, пока к нему придут пересчитывать гвозди. Мыловарню он не закрывал: мыло с неё покупала комендатура, и это пока держало его на плаву. Оставалось надеяться, что и следующая власть окажется такой же чистоплотной.

На Сенном базаре, куда он выбрался в среду за содой и жиром, работала лишь половина рядов. У коновязи за столом сидел писарь из комендатуры. Он записывал желающих послужить новой власти, а рядом на столбе висели два объявления. Первое — то самое, о девяти часах; второе, вывешенное ещё до обысков, звало добровольно сдать оружие и обещало не преследовать сдавших. На втором кто-то приписал углём короткое слово из трёх букв, и стирать его никто не спешил.

О Мамлеевых говорили шёпотом, повторяя одни и те же слова. Вдова покойного князя, двое его сыновей, младший брат с женой и племянники сидели в старой тюрьме у кремлёвской стены с первого дня. Пока они были живы, каждый в городе понимал, что генерал сидит на чужом месте, и уж он-то, надо думать, понимал это лучше прочих. Из этого следовало простое: рано или поздно семью выведут к стенке, и неизвестным оставался лишь день, который в комендатуре пока не называли.

Отдельно от всего города жил квартал Гильдии Артефакторов. Тяжёлые ворота артефакторского двора стояли закрытыми с первой недели, над стеной по ночам держалось белое свечение, а по утрам из малой калитки выходил один и тот же человек в сером, уходил за молоком и возвращался с бидоном, ни с кем не заговорив. Патрули в квартал не заходили и обходили его стороной, делая два лишних поворота. Мастерские при этом работали, и трубы над ними дымили, будто в городе не случилось ничего экстраординарного.

Своих Пётр Захарович навещал через день. Собирались втроём, чтобы не превышать дозволенного числа: тесть его Обносов, он сам и свояк Ларионов, женатый на младшей сестре его жены. В четверг сидели у старика, за самоваром, при задёрнутых занавесках.

— Присягайте, пока берут, — говорил Ларионов, молодой и румяный, получивший при новой власти место в одном из Приказов. — Через месяц будет поздно, а через два вас позовут не присягать, а объясняться. Я за вас слово скажу, меня там слушают.